Ему действительно пора уже было ехать.
— Шо ж, Иван Федорович, — сказал Шульга и тоже встал.
И тут оба они почувствовали, что им очень не хочется расставаться.
Не прошло и двух часов, как их товарищи уехали, уехали к своим, по своей земле, а они двое остались здесь, они вступили в новую, неизвестную и такую странную, после того, как двадцать четыре года они свободно ходили по родной земле, подпольную жизнь. Они только что видели здесь своих товарищей, товарищи были еще так недалеко от них, что физически их еще можно было бы догнать, но они не могли догнать своих товарищей. А они двое за эти несколько часов стали так близки друг другу — ближе, чем самые родные люди. И им очень трудно было расстаться,
Они стоя долго трясли друг друга за руки.
— Побачим, шо воны за немци, яки воны хозяева та правители, — говорил Проценко.
— Вы же себя бережите, Иван Федорович…
— Та я живучий, як трава. Бережись ты, Костиевич.
— А я бессмертный, — улыбнулся Шульга.
Они были растроганы, и им хотелось сказать что-то очень хорошее друг другу, но они ничего не сказали, а обняли друг друга, поцеловались, крякнули и, стараясь не встретиться глазами, вышли к машине.