Сережка бесшумно соскочил с койки и очутился у кровати сестры с этим куском хлеба в руке.
— Надя… Надя… — тихо говорил он, присев на кровать возле сестры и пальцами поталкивая ее в плечо.
— А?… Что?… — испуганно спросила она спросонья,
— Тсс… — он приложил свои немытые пальцы к ее губам.
Но она уже узнала его и, быстро поднявшись, обняла его голыми горячими руками и поцеловала куда-то в ухо.
— Сережка… жив… Милый братик… жив… — шептала она счастливым голосом. Лица ее не видно было, но Сережка представлял себе ее счастливо улыбающееся лицо с маленькими, румяными со сна скулами.
— Надя! Я с самого тринадцатого числа еще не ложился, с самого тринадцатого с утра и до сегодняшнего вечера все в бою, — взволнованно говорил он, жуя в темноте хлеб.
— Ой ты! — шопотом воскликнула Надя, тронув его руку и в нижней сорочке села на постели, поджав под себя ноги.
— Наши все погибли, а я ушел… Еще не все погибли как я уходил, человек пятнадцать было, а полковник говорит: «Уходи, чего тебе пропадать». Сам он был уже весь израненный, и лицо, и руки, и ноги, и спина, весь в бинтах, в крови. «Нам, — говорит, — все равно гибнуть, а тебе зачем?» Я и ушел… А теперь уж, я думаю, никого из них в живых нет.
— Ой ты-ы… — в ужасе прошептала Надя.