— Это будет ложью, Квангель, а я, как слуга господень, не могу погрешить против его восьмой заповеди.
— А вы никогда не лжете, господин пастор? Не покривили душой ни разу в жизни?
— Надо полагать, — запротестовал пастор, смутившись от насмешливого испытующего взгляда арестанта. — Надо полагать; я из всех своих слабых сил старался блюсти заповеди божьи.
— А заповеди божьи требуют от вас, чтобы вы отняли у моей жены последнее утешение, что ей дано умереть в один со мной час?
— Я не смею обманывать ближнего своего, Квангель.
— Жаль, очень жаль! Поистине, вы недобрый пастор, — произнес Квангель.
— Что? — выкрикнул пастор, и в голосе его слышалось смущение и угроза.
— Пастора Лоренца все звали в тюрьме добрый пастор, — пояснил Квангель.
— Ну нет, — злобно закричал пастор, — я-то уж никак не гонюсь за таким почетным званием, для меня оно будет позорным званием! — Он опять спохватился, бухнулся на колени, прямо на разостланный белый платок, и указал на темный цементный пол рядом с собой (белого платка хватало только для него). — Преклоните и вы колени, Квангель, помолимся вместе!
— Перед кем мне преклонять колени? — сурово спросил Квангель. — Кому мне молиться?