Это былъ тотъ самый фельдфебельской наружности господинъ.
Въ квартирѣ у себя Благосвѣтловъ преобразился: изъ сухого и нелюдимаго вида писателя онъ вдругъ превратился весь въ заинтересованнаго слушателя, закидывая меня массою вопросовъ, изъ которыхъ многіе самъ же развивалъ въ блестящей рѣчи, съ остроумными сравненіями и аналогіями. Теперь уже мнѣ трудно вспомнить, за давностью времени, этотъ разговоръ, но хорошо помню, что Благосвѣтлова всего болѣе интересовало, дѣйствительно ли школа жизни сильнѣе научной подготовки и что народъ ближе стоитъ къ злобѣ дня, чѣмъ интеллигенты? На эту тему разговоръ длился и за обѣдомъ. Къ концу его пришелъ Шеллеръ и показалъ какую-то корректуру съ помарками цензора. Благосвѣтловъ горячо воскликнулъ:
-- Пожертвуйте формой, но сохраните идею... Непремѣнно идею сохраните!
Складывая корректуру въ боковой карманъ и прислушиваясь къ продолженію нашего разговора о народѣ, Шеллеръ ехидно обронилъ замѣчаніе въ мою сторону:
-- Послушать васъ, такъ рабы въ исторіи были самыми просвѣщенными людьми. Они непосредственно знакомились съ безправіемъ, а не черезъ книги, какъ мы.
Я, конечно, помню общій взглядъ Шеллера и общее впечатлѣніе о томъ, что Благосвѣтловъ слушалъ меня заинтересованно, а Шеллеръ оспаривалъ и сажалъ меня на мель своими логическими соображеніями.
На этотъ разъ Шеллеръ также горячо разошелся съ господствующимъ взглядомъ на народъ, и моей самоувѣренности было нанесено нѣсколько чувствительныхъ ударовъ. Я невольно почувствовалъ свою слабость въ спорѣ съ Шеллеромъ. Мы вышли вмѣстѣ. Моему восторгу Благосвѣтловымъ не было предѣла, но Шеллеръ замѣтилъ, что я попалъ въ счастливый часъ къ Благосвѣтлову, и что послѣдній большею частью сухъ и желченъ съ сотрудниками. Въ то время я еще не умѣлъ анализировать людей, и, можетъ быть, оттого всѣ писатели казались мнѣ прекраснѣйшими людьми. Я былъ очень радъ, когда, сверхъ ожиданія, Шеллеръ необыкновенно сердечно пригласилъ меня бывать у него въ опредѣленные дни по вечерамъ. На этихъ вечерахъ я видѣлъ лучшую часть петербургскихъ литераторовъ, но мнѣ недолго пришлось пользоваться ихъ обществомъ. Вскорѣ по независящимъ обстоятельствамъ я былъ на много лѣтъ оторванъ отъ Шеллера, Шульгина и другихъ лицъ, съ которыми впослѣдствіи у меня сохранились дружескія отношенія до самой ихъ смерти.
Мнѣ пришлось вновь встрѣтиться съ Шеллеромъ уже въ иномъ положеніи, когда я принужденъ былъ по политическимъ обстоятельствамъ жить "нелегальнымъ". (См. объ этомъ мою книгу "Въ одиночномъ заключеніи"). Шеллеръ былъ въ то время редакторомъ "Живописнаго Обозрѣнія" и принималъ меня не только въ редакціи, въ качествѣ сотрудника, но и какъ стараго знакомаго у себя въ семьѣ. Это немаловажное обстоятельство, въ виду строгостей того времени. Не только я былъ въ его семьѣ своимъ человѣкомъ, но именно черезъ него, Н. И. Шульгина, А. П. Меженинова, А. Н. Молчанова и А. А. Скальковскаго {Управляющій канцеляріей Лорисъ-Меликова.} я нашелъ лицъ, близкихъ къ Лорисъ-Меликову, и легализировался съ правомъ жить въ Петербургѣ.
Весь этотъ эпизодъ изъ моей жизни вмѣстѣ съ тѣмъ характеризуетъ въ значительной степени и Шеллера. Многіе ли изъ начинающихъ писателей встрѣчаютъ въ нынѣшнихъ редакторахъ не только участливое отношеніе къ себѣ, какое я видѣлъ въ Шеллерѣ, но и простую доступность къ нимъ даже въ редакціонные дни и часы? Между тѣмъ, къ Шеллеру можно было придти во всякое время, особенно если объ этомъ предупредить его письменно. Онъ охотно удѣлялъ и постоянному, и начинающему писателю не только вечеръ, но и нѣсколько, съ тѣмъ, чтобы прочесть вмѣстѣ съ нимъ его рукопись, указать на необходимыя исправленія и никогда не обижалъ автора самовольнымъ сокращеніемъ рукописи, снабженіемъ ея обиднымъ примѣчаніемъ, а тѣмъ болѣе измѣненіемъ текста безъ спроса автора. Онъ понималъ эту деликатную сторону въ писательствѣ и, въ качествѣ редактора, былъ крайне терпимъ къ чужомъ мнѣнію.
-- Лучше отказаться отъ рукописи, чѣмъ притереть ее красками,-- говорилъ онъ.-- Если авторъ идетъ въ разрѣзъ съ редакціей, то не печатай его, а не упражняйся самовольно надъ его рукописью.