Она замолчала. Слышалось, какъ по гербовой бумагѣ скрипѣло перо худаго нотаріуса. Жирный нотаріусъ, слегка наклонясь, слѣдилъ за каждымъ словомъ. Среди общаго молчанія графиня Вероника и графиня Беатриче старались встрѣтить взглядъ Козимо, но тотъ неподвижно и упорно уставилъ глаза въ глубокую темноту корридора, открывавшагося напротивъ въ отворенную дверь. Туда смотрѣлъ и Амброджіо, но раза два оторвался, чтобъ мелькомъ взглянуть на графа Козимо и на другихъ лицъ этой странной сцены.
-- "Не-боль-шія",-- громко сказалъ Паролини, читая чрезъ руку своего коллеги, и оборвалъ тихо и коротко:-- "ипотеки..." Мы можемъ продолжать.
-- Невѣсткѣ моей, графинѣ Беатриче, завѣщаю всѣ мои брилліанты и драгоцѣнности, съ условіемъ,-- прибавила больная, нѣжно, съ улыбкой обращаясь къ молодой женщинѣ,-- съ условіемъ, чтобъ она всегда носила ихъ, хотя нѣкоторыя, хотя бы они были и не въ модѣ.
Беатриче, тихо стоявшая у изголовья, поспѣшила поблагодарить и закрѣпить обѣщаніе поцѣлуемъ.
Паролини и его достопочтенный коллега внесли въ гербовую бумагу эту послѣднюю волю.
Графиня продолжала:
-- Дорогому моему другу, Амброджіо Чима...
Амброджіо оглянулся, будто просыпаясь.
-- Завѣщаю садъ мой, Джіакедду, въ Copco, или,-- смотря по его желанію, -- пять тысячъ лиръ.
-- Но...-- заговорилъ было Амброджіо.