Перевод М. Н. Катков
Примечание. Редактор "Отеч. Записок", получив эту статью при следующем письме, усердно благодарит г. переводчика за прекрасный труд его и не может не разделять вполне благородного его негодования к тому, что так вредит отечественной литературе и может подавать о ней самые невыгодные для нас мнения иностранцам.
"М. Г. А. А.! Главная, существенная обязанность журнала -- раскрывать перед публикою отечественные сокровищницы и быть проводником новых современных интересов, знакомить ее с явлениями родной жизни и с жизнию других образованных народов. Ваш журнал, как я твердо убежден, благородно признает эту обязанность и прекрасно выполняет ее. С этим убеждением я совершенно уверен, что ваш журнал не задумается дать приложенной при этой записке статье место в себе или, по крайней мере, при себе. Помещение этой статьи будет вдвойне соответствовать цели журнала: во-первых, она указывает истинную точку зрения на нашего великого поэта, и, во-вторых, через нее вы можете познакомить нашу публику с современным состоянием критики в Германии. Я нисколько не сомневаюсь, что вы будете со мной согласны в достоинстве статьи Варнгагена о Пушкине, статьи, которая в тесных пределах краткого библиографического отчета заключает превосходную оценку созданий дивно-разнообразных, требующих глубокого изучения, и соединяет с строгою основательностию, с светлым, современным понятием об искусстве -- энергическое, полное жизни изложение. Но я опасаюсь, не задумаетесь ли вы при слове "познакомить", не скажете ли вы, что публика давно уже знакома с этою статьею, что один из русских журналов уже оттиснул ее на своих листках и даже успел произнести свое суждение о ней. Не знаю, основательно ли мое опасение; но я, по крайней мере, твердо Уверен, что искренне, положа руку на сердце, вы не скажете, что публика сколько-нибудь знакома с этою статьею; и если хоть на минуту задумаетесь исполнить мою просьбу, то разве потому, что какой-то Жалкий, неверный перевод самовольно назвал себя статьею Варнгагена о Пушкине и пустился уже вместе с журналом, принявшим его в свои объятия, бродить по миру и вводить в заблуждение честных людей. В самом деле этой статье суждена была странная и жалкая участь у нас на Руси: ни для кого не могла она иметь такого интереса, как для нас, и между тем прежде, нежели наша публика познакомилась с нею, как уже явилась какая-то странная фигура и незаконно овладела ее правами... Как? Неужли эти права никогда не будут возвращены их законному владельцу?.. Нет, нет, -- позвольте мне надеяться, -- вы не станете долго раздумывать -- вы непременно будете содействовать к уличению статьи, произвольно назвавшей себя статьею Варнгагена, и к восстановлению прав истинной, столь же важной во многих отношениях для нас, русских. Вспомните, что здесь дело идет о Пушкине, о нашей родной славе, о нашей народной гордости. Что, если до Варнгагена дойдут слухи о том, как приветствовали у нас его статью? Что, если он услышит, что в одном русском журнале, напечатавшем перевод его статьи, произнесен также и отзыв о ней, отзыв, в котором она признана не заслуживающею никакого внимания, пустою и не умевшею прикрыть своей пустоты даже особенною манерою выражаться, свойственною будто бы немцам и т.д.? Ведь он профан в наших журнальных делах, ведь он, пожалуй, подумает, что журнал, принявший так радушно его, пользуется большим весом и служит органом общего мнения, -- и тогда какой повод к укоризнам в нашу литературу. Простите, А.А., что я так долго утомляю ваше внимание: вы уже, вероятно, давно согласились со мною, и мне бы вовсе не следовало толковать вам так долго о том, что вы, без сомнения, знаете еще лучше меня. За сим честь имею и пр. и пр.
М. Катков".
От переводчика
Наш великий поэт нашел наконец себе отзыв в сердце Германии -- в Пруссии. Чье сердце не забьется сладким восторгом и мужественною гордостию, кто истинно русский не заплачет от умиления при следующих строках известного германского биографа и критика? По крайней мере, в нашей жизни было мало таких вдохновенных чувствований, как при этом благородном, при этом германском отзыве на голос нашего Пушкина, нашего великого Пушкина, в котором жило и которым проявилось все лучшее нашей жизни... Все минуты высокого наслаждения, дарованные Пушкиным и рассеянные в жизни пишущего эти строки, собрались и сосредоточились в эту светлую, в эту несравненную минуту... Еще под ее наитием, еще когда сердце не остыло от сладкого чувства, рука чертит мертвые буквы... Пушкин! Мы так мало оценили тебя, так мало сделали для твоей славы!
Вспомним, чем приветствовали поэта при его жизни наши аристархи. С жалкою важностью разбирали они его создания или с приторною улыбкою оскорбительной снисходительности похваливали их, приговаривая, что Пушкин поэт, хороший поэт. Горько было среди них питомцу богов; один исход оставался ему: затвориться в самом себе и отказаться от сладкой надежды на отзыв тех, для кого он жил и действовал. И он затворился в себе, он отказался от этой надежды. Помните ли, что говорит он в своем чудном сонете к поэту? Иногда, и то очень редко, прорывался голос истинного чувства, но голос одного чувства, чувства, не облеченного в броню мысли, слаб; он не в силах выговаривать членораздельных звуков; он служил только признаком, что грудь переполнена наслаждением, и не мог произнести оценки тому, что переполняло эту грудь. Слово чувства -- междометие.
Теперь нет Пушкина! Кто не видал Пушкина, не увидит его! Но в душах избранных хранится, как святыня, созерцание духовного лика поэта. К этим-то избранным душам обращаем мы речь свою и оставляем в покое тех, которые еще коснеют в наивной уверенности, что Пушкин был не больше как поэт ограниченной эпохи, долженствующий исчезнуть вместе с нею. В их созерцании не живет духовный образ Пушкина, а в ком не живет этот образ, с теми у нас нет ничего общего, с теми мы не будем тратить слов по-пустому.
Смешно бы, может быть, показалось многим, если бы мы сказали, что Пушкин -- поэт всемирный, стоящий наряду с теми немногими, на которых с благоговением взирает целое человечество. Им было бы смешно, -- а от чего было бы им смешно? Что, если мы скажем им, что сейчас сказали, от лица иностранца, чуждого всякого пристрастия, иностранца, который судит о России и об ее явлениях не как член народа, а как член целого человечества, -- что скажут они тогда? Не окажется ли тогда, что своею насмешкою они смеялись над самими собою?
Мы твердо убеждены и ясно сознаем, что Пушкин -- поэт не одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества, не одной какой-нибудь страны, а целого мира; не лазаретный поэт, как думают многие, не поэт страдания, но великий поэт блаженства И внутренней гармонии. Он не убоялся низойти в самые сокровенные тайники русской души... Глубока душа русская! Нужна гигантская мощь, чтобы исследить ее. Пушкин исследил ее и победоносно вышел из нее и извлек с собою на свет все затаенное, все темное, крывшееся в ней... Как народ России не ниже ни одного народа в мире, так и Пушкин не ниже ни одного поэта в мире.