Что Пушкин есть поэт оригинальный, поэт самобытный, -- это непосредственно явствует из впечатления, производимого его поэзиею. Он мог заимствовать внешние формы и идти по стезям, до него бывшим; но жизнь, вызванная им, -- жизнь совершенно новая. Если он часто напоминает Байрона, Шиллера, даже Виланда, далее -- Шекспира и Ариоста, то это указывает только, с кем можно его сравнивать, а не от кого должно его производить. С Байроном он решительно принадлежит к одной эпохе, и даже можно сказать -- с Шиллером, сколько позволят допустить это некоторые существенные изменения, происшедшие со времени Шиллера во внешнем состоянии жизни. Самый внутренний мир, раскрывавшийся в духе поэта, зиждется большею частию на тех же основаниях, какие мы видим у этих поэтов; в нем та же противоположность и раздор мечты с действительностию, та же тоска, то же полное сомнений уныние, та же печаль по утраченном и грусть по недостижимом счастии, та же разорванность и величественная, великодушная преданность, -- все эти качества, особенно преобладающие в Байроне. Но главное, существенное свойство Пушкина, отличающее его от них, состоит в том, что он живым образом слил все исчисленные нами качества с их решительною противоположности", именно, с свежею духовною гармониею, которая, как яркое сияние солнца, просвечивает сквозь его поэзию и всегда, при самых мрачных ощущениях, при самом страшном отчаянии подает утешение и надежду. В гармонии, в этом направлении к мощному и действительному, укрепляющем сердце, вселяющем мужество в дух, мы можем сравнить его с Гёте. Истинная поэзия есть радость и утешение, и для того, чтобы точно быть этим, она нисходит до всех страданий и горестей. Укрепляющую, живительную силу Пушкина испытает на себе всякий, кто будет читать его создания. Его гений столь же способен к комическому и шутливому, сколько к трагическому и патетическому; особенно же склонен он к ироническому, которое часто переходит у него в юмор в благороднейшем смысле этого слова. Светлая гармония, бодрое мужество составляют основу его поэзии, основу, по которой все другие его свойства пробегают как тени или, лучше, как оттенки. Его характеру вполне равновесно его выражение: везде быстрая краткость, везде свежий, совершенно самостоятельный, сосредоточенный образ, яркая молния духа, резкий оборот. Мало поэтов, которые были бы так чужды, как Пушкин, всего изысканного, растянутого, всякого con amore [с любовью (ит.)] набираемого хлама. Его естественность, довольствующаяся самым простым словом, быстро схватывающая и быстро отпускающая каждый предмет; его могучее воображение, полное согревающей теплоты и величия; его то кроткое, то горькое остроумие, -- все соединяется для того, чтобы произвесть самое гармоническое, самое благотворное впечатление в духе беспрерывно занятого и беспрерывно свободного, ни минуты не мучимого читателя.

Для русского это впечатление тем могущественнее, что проникает также в его национальное существо и пробуждает в нем всю полноту жизни его отечества, его народа. Создания Пушкина все полны Россиею, Россиею во всех ее направлениях и видах. Мы ближе разберем значение того, что сейчас нами сказано, и посмотрим, как национальность Пушкина была выгодна для его поэзии. Всякий поэт, который не теряется в идеальных общностях, выговаривает более или менее жизнь своего народа, характер своей страны, и, во всяком случае, качество этой жизни и этого характера имеет сильное влияние на его поэзию. Но почти всегда круг, очерчиваемый им, тесен; из этого круга почти всегда выходит только нечто одностороннее, нечто однообразное.

Байрон избежал этой тесноты, прибавив к английскому испанское, немецкое, итальянское и греческое; но он обогатил свою поэзию не иначе как беспрерывными своими путешествиями. Если Гёте умел, сверх немецких элементов, включить в свою поэзию элементы славянские и восточные, то это удалось ему только вследствие некоторых условий его жизни и по особенной могучести его духа. Но русскому поэту все это разнообразие разрозненных пространством и духовно различных элементов дается уже само собою; все это уже он находит в своем национальном кругу. Ему равно доступны, равно родственны юг и север, Европа и Азия, дикость и утонченность, древнее и новейшее; изображая самые различные предметы, он изображает предметы отечественные. Величина и могущество России, объем и содержание русской империи имеют в этом отношении самое благотворное влияние; мы можем отсюда видеть, в каком внутреннем соотношении с государством живет поэзия. Состоя из тех же самых основных стихий, какие соделывают государство могущественным, развивается поэзия извнутри наружу (von innen her). Пушкин, владея мощными силами, вполне воспользовался выгодою своей национальности, вполне осуществил ее. Созерцая самые противоположные изображаемые им состояния, чувствуешь, что они все равно принадлежат поэту, что он на всех их имеет равные права; они его, они -- русские. Мы можем здесь, выражаясь собственными словами поэта, сказать:

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая, --

везде -- в мире сельских нравов и в блестящем модном свете, в великолепных палатах и под сению цыганской кущи, -- везде он на своей родной почве, и везде на этой почве дает отпрыски его поэзия. Действительно, весь этот богатый мир во всем его объеме претворил Пушкин в поэтическое созерцание.

События жизни поэта и его преждевременная смерть довольно известны из внешних очерков; до некоторых же существенных черт касается книга Кёнига. Его происхождение от дочери негра Аннибала, жившего при Петре Великом и достигшего степени русского генерала, высказывалось как в его наружности, так и в его крови; он сам всегда хорошо сознавал его. В скитальческой жизни он научился знать народы и страны своего отечества и всю полноту их победоносно включил в свою поэзию. Блестящий переворот произошел в жизни его, когда Император Николай соизволил вызвать его из отдаленного поместья в столицу и одобрил его для новых произведений. С равным великодушием принял на себя Император после несчастной смерти Пушкина издержки на издание его сочинений, которое вследствие этого всемилостивейшего попечения должно доставить богатые выгоды семейству поэта.

Три большие тома этого, по воле Императора предпринятого и друзьями поэта производимого издания уже вышли {Писано в октябре прошлого года. -- От перев. }. Некоторые затруднения представило расположение сочинений; хронологическая последовательность не могла быть проведена во всей строгости, определенное же разграничение на роды не везде возможно. Издатели почли за лучшее выставить вперед два главные произведения: "Евгения Онегина" и "Бориса Годунова", а потом расположить по родам в возможной строгости остальные произведения. Мы сожалеем, однако ж, что при каждой отдельной пьесе не означено время ее происхождения, потому что часто бывает очень важно различать, что явилось раньше, что позднее. Сверх того, ощутителен как для нас, так, без сомнения, и для многих русских недостаток примечаний, которые иногда одним словом могут сообщить тексту нужную ясность. Пушкин сам при многих своих творениях прилагал такие пояснения; издатели не присоединили к этим пояснениям самого поэта никаких новых, хотя им очень часто мог представляться к тому повод. Но это все, вероятно, найдем мы в последнем томе; также, вероятно, найдем мы там некоторые указания касательно целого предприятия, которые по-настоящему должны были бы составить обыкновенный при таких изданиях prospectus {Писано в октябре прошлого года. -- От перев. }.

Приступим теперь к ближайшему рассмотрению содержания. Первый том, как уже сказано, содержит в себе два самые большие и самые знаменитые произведения Пушкина и вслед за ними несколько отдельных небольших драматических сцен. Мы постараемся вкратце характеризовать и оценить каждое создание порознь.