И действительно, войска Лже-Димитрия, несмотря на личную его храбрость, разбиты полководцами Годунова; но победа на поле битвы уже ничего не решает больше, -- народы отпадают, города отворяют ворота, войска передаются новому государю.
Тревожимый извне, потрясаемый внутри, царь внезапно заболел и, предчувствуя свой конец, изъявляет желание наедине поговорить с сыном. Не скрывая от сына злодеяния, которым достиг престола, он утешается тем, что сын, наследуя отцовский престол, не наследует отцовского греха. Нежнейшие отеческие заботы, глубочайшая царственная мудрость высказываются в прощальных словах Годунова. Он передает корону сыну; бояре клянутся юному царю в верности, и Борис умирает.
Лже-Димитрий, когда передался ему полководец Басманов, начальствовавший войсками Феодора и обольщенный Гаврилой Пушкиным, окончательно восторжествовал; речь последнего, произнесенная на площади, привлекает к самозванцу народ московский, и Димитрий провозглашен царем. Дети Годунова, юный свергнутый царь Феодор и сестра его Ксения, показываются за решетчатым окном своей темницы; народ изъявляет некоторое сожаление о них, но это сожаление только ускоряет их смерть: четыре боярина проникают в темницу, -- слышен крик, -- выходит боярин Масальский и объявляет, что узники отравили сами себя ядом. "Что же вы молчите? -- восклицает он народу. -- Кричите: да здравствует царь Димитрий Иоаннович!" -- Народ безмолвствует...
Так заключается драма, заключается величественным впечатлением, в котором сосредоточивается вся сила совершившегося и в котором таится предчувствие новой Немезиды для нового преступления. Поэт разоблачил перед нашими взорами мировую судьбу. Борис, способный и достойный царствовать, достигает престола посредством преступления и торжествует над утратившим силу правом; тщетно надеется он превратить свои достоинства и заслуги в право и злоприобретенное передать любимому сыну как честное наследство. Из самого преступления развивается месть; но не истина, не право низвергает его, а новый обман, который ясен ему самому как обман. Поддельный вид права уже достаточно силен для того, чтобы уничтожить злоприсвоенное владычество. История не всегда так свершает свой суд; наши глаза часто едва-едва могут следить по рядам столетий за Немезидою; но те моменты истории, в которых суд свершается так же быстро и так же явственно, как здесь, они-то и заключают в себе то, что мы зовем трагическим. Катастрофа Бориса Годунова, которую поэт имел полное право отодвинуть за кончину самого Бориса до решительной гибели всего царского рода, сама собою переплетается с судьбою Лже-Димитрия; но из этих двух трагических ветвей явственно преобладает первая как большей определенностью, так и большим обилием содержания, -- и выбор Пушкина доказывает всю глубокость его гения, который был притом столь могуществен, столь богат, что смог изобразить во всем достоинстве и второго представившегося ему героя
Распределение сцен, на которые распадается вещество драмы и диалог, можно назвать в высочайшей степени мастерскими. Поэт строго держится истории, но это нисколько не мешает ему везде удерживать в виду его драматическую задачу. Это произведение имеет большие исторические пробелы и ни одного драматического; противоположности, которые без всякой натяжки, без всякого искусничанья выходят из самого дела, в строгой диалектике сменяются и поборают друг друга; участие и интерес ни на минуту не охлаждаются во все продолжение развития до конца. Обрисовка характеров столько же зрела, сколько разнообразна; первым появлением, первыми словами лица живо обозначены и твердо поставлены. Властитель, бояре, духовенство, народ -- все являются в их действительном различии; кисть художника равно сильна, равно верна в изображении как многоличного народа, так царя и патриарха, как католического, так и греческого монаха, как честолюбивой польки, так и кроткой царской дочери; пылкое геройство, осторожная политика, пламенная страсть, священное бесстрастие и простота -- все является в своем истинном виде, все выговаривает свое сокровеннейшее, отличительнейшее существо. Это разнообразие, в котором каждый образ является характеристически отдельным, есть существенный признак драматического поэта; мы еще больше будем удивляться драматической силе гения Пушкина, если примем в соображение те малые, ничтожные средства, которыми он достигает своих целей. Здесь Пушкин является мастером первого разряда: все у него сжато и ярко, определенно и быстро, ничего лишнего, ничего растянутого; нигде поэт не вдается в заманчивые отступления, которые так часто врываются в драматические произведения и думают оправдать себя названием лирических мест. Точно так же равномерность десяти-- и одиннадцатисложного (шестистопного) ямбического стиха, управляемого искушенною рукою мастера, нигде не прерывается лирическими строфами, а иногда переходит, где говорит народ, в безыскусственную простую прозу.
Для русских трагедия Пушкина имеет еще то преимущество, что она в высочайшей степени, если так можно выразиться, насквозь (durch und durch) национальна. Если в драму входят и другие народы, и по мере своих отношений в их истинном, неурезанном виде (особенно немцы должны быть благодарны за почетное упоминание о них), то все-таки дело России безусловно овладевает всем участием. Мы, иностранцы, мы чувствуем биение русского сердца в каждой сцене, в каждой строке. Видя такое прекрасное соединение величайших даров, мы не можем не удивляться и не сожалеть, что Пушкин создал только одну эту трагедию, а не целый ряд, тем более что истинный драматический талант по своей натуре плодоносен и обыкновенно порождает легко и много. Если бы Пушкин прожил долее, то он, может быть, еще больше свершил бы в этом направлении; но различные условия определенных временных отношений могли быть причиною, что поэт, избегая слишком большого ограничения, изливает свою драматическую силу в произведения других, более свободных родов поэзии.
Драматические сцены. Сцена из Фауста -- особенно достопримечательна, потому что мы видим, что Пушкин и эту великую идею лелеял в своем художническом духе и по данной пробе мы смело говорим, что он мог бы с успехом продолжать этот труд. "Пир во время чумы" -- чудная ночная сцена, написанная Пушкиным в подражание английскому поэму Вильсону и отличающаяся легкотекущим, чистым выражением. Две сцены "Моцарт и Сальери" имеют своим содержанием известное предание о заказе "реквиема" и мнимое отравление Моцарта, приписываемое ревнивой зависти Сальери; драматизировка отличается свежестью, жизненностью, сжатостью.
"Скупой рыцарь", три сцены из английской драмы Ченстона, которую Пушкин имел намерение вполне передать на русский язык {Не можем не заметить здесь, что Пушкин обманул нас, назвав это превосходное произведение переводом. Это одно из самых лучших, из самых зрелых его созданий, являющее собою, несмотря на свою краткость, совершенно замкнутое целое, целое в высшем смысле этого слова. Варнгаген был также обманут и прошел мимо этого произведения, не обратив на него должного внимания. -- От перев. }.
Второй том содержит в себе повествовательные стихотворения, существенно различающиеся по духу и характеру. Здесь входим мы то в мир волшебных обаяний, то в мир преданий и истории, то в современный быт, в какое-нибудь приключение из этого быта, основанное на созерцаниях и впечатлениях, собранных поэтом в его странствованиях по России, в которых он проникал даже до земель турецких. Дадим о них отчет.
"Руслан и Людмила". Волшебная сказка в пяти песнях и первое большое произведение, на котором Пушкин испытал свою силу. В книге Кёнига сказано, что это произведение в духе Ариоста и есть следствие систематического изучения итальянской поэзии, хотя оно совершенно самобытно и не выходит из героического времени России; мы не будем противоречить и спорить, скажем только, что мы бы желали знать, на каких достоверных фактах основывается предположение, что это произведение было плодом итальянских изучений поэта. Если это предположение есть не больше, как догадка, то мы не хотим принимать его в соображение и тем более будем держаться присовокупленного к этому предположению примечания, что поэт здесь не выходит из сферы русской сказочности, русского героического времени. Кроме того, это произведение отличается необыкновенною прелестью рассказа, необыкновенною увлекательностию: везде соблюдена свежесть и краткость выражений. Пушкин нигде не изменяет себе: можно сказать, что все его умышленные замедления не замедляют, а, напротив, содействуют ходу действия; что проселочные, пробиваемые им тропинки скорее доводят до цели, нежели большая дорога. Но в этой сказке напрасно бы мы стали искать высшей, организовавшей себя идеи; она имеет только одно чисто фантастическое содержание, и при всем ее достоинстве в этом роде мы должны сознаться, что в ней Пушкин не является еще в своем могуществе.