Тем временем слух о несчастном случае, погубившем новую императорскую яхту, успел с быстротой молнии распространиться вдоль обоих побережьев, запруженных по случаю праздника толпами гулявшего народа. Что значила такая, по-видимому, беспричинная катастрофа? Ночь была тиха, без малейшего ветерка, и ничто даже и не рябило гладкой как зеркало поверхности моря; подводных скал в этой части залива тоже не было, как не было и никакого столкновения с каким-либо другим судном. Каким же образом, наконец, могло случиться такое несчастье? Народ начинал заметно волноваться и целыми гурьбами валил из различных побережных вилл к берегу; со всех сторон слышались тревожные вопросы, которым конца не было и в ответ на которые высказывались всевозможные предположения одно другого гадательнее и невероятнее. Множество мерцавших вдоль обоих берегов факелов образовало огненный поток, который разливался в различные стороны, смотря по тому, куда направлялась все более и более волновавшаяся толпа. Среди этого всеобщего смятения, нестройных возгласов и сбивчивых, громко передававшихся слухов, на море недалеко от берега вдруг показалась отчалившая от пристани Агриппининой виллы и шедшая теперь по направлению к Байям лодка центуриона Пуденса. Народ немедленно окружил ее; со всех сторон посыпались нетерпеливые и бестолковые вопросы, в ответ на которые Пуденс и Тит поспешили сообщить вкратце толпе любопытных, что яхта Августы действительно потерпела неизвестно каким образом крушение, но что императрица благополучно отделалась одним испугом и в настоящее время находится вне опасности у себя в своей вилле.
Больная и телом, и душою, Агриппина действительно лежала в своей опочивальне, где беспокойно металась на своем ложе, вздрагивала и стонала, но не столько, вероятно, от физической боли, сколько от нравственных невыносимо тяжелых мук. Увы! -- все теперь было ясно для нее -- ясно до очевидности. Теперь она постигла настоящий смысл и настоящую цель нежно-покорного послания сына, которым он пригласил ее приехать из Аитиума в Байи, -- ей стали понятны и любезная встреча близ Мизенского мыса, и его почти ребячья веселость, и детские ласки, и повреждение ее собственной яхты, и настоятельное требование цезаря принять от него в подарок богато разукрашенную новую яхту и на ней совершить свой переезд из Баул в Байи. Итак, все эти любезности, ласки и заботы о ней, вся эта нежная почтительность -- все это было лишь одно коварное лицемерие, одно притворство, под которыми скрывался бесчеловечный умысел предать ее насильственной смерти.
Мечтать о мщении при тех условиях, в каких находилась Агриппина в то время, было бы с ее стороны верхом неблагоразумия. Больная, всеми давно покинутая, а теперь и окончательно пришибленная нравственно последним явным покушением сына на ее жизнь, эта несчастная, когда-то столь бесстрашная и энергичная женщина, чувствовала себя в эту минуту совсем разбитою и беспомощною. Куда девались и ее прежняя былая энергичная решимость и ее неустрашимость? Объятая ужасом, она вся дрожала, невольно трепеща за свою жизнь в сознании своего одиночества и своей покинутости. И в самом деле, могла ли она сколько-нибудь основательно рассчитывать на чье-либо заступничество? Не чернь же, питавшая к ней столько ненависти и злобы, поднимется в ее защиту; а также не патриции, и не сенаторы -- давно успевшие погрязнуть в омуте низкого и себялюбивого раболепства перед цезарем и утопавшие в изнеженной роскоши -- чтобы мужественно и безбоязненно сказать доброе слово в ее пользу! Оставался только один чуть заметно мерцавший луч некоторой очень слабой надежды: может быть, ее сын, почувствовав к ней в самую последнюю минуту некоторую жалость, раскаялся в задуманном. Ведь ласки его при прощании были, казалось, насквозь пропитаны сердечностью и искренностью. Не одумается ли несчастный, когда узнает, что сама судьба на этот раз спасла его от страшного злодеяния? И Агриппина, которая вообще и раньше не любила прямых путей, решила, что с ее стороны будет всего политичнее прибегнуть к маленькой хитрости и сделать вид полнейшего неведения относительно так хитро придуманной, но все-таки не удавшейся попытки погубить ее, и, решив действовать таким образом, велела немедленно позвать к себе одного из наиболее доверенных своих вольноотпущенников, Люция Агерина, которому приказала отправиться не медля ни минуты в Байи к императору, чтобы скорее успокоить его известием, что мать его, благодаря покровительству бессмертных богов, счастливо избежала опасности, угрожавшей ей гибелью.
-- Кроме того, ты от моего имени передашь цезарю, -- отпуская Агерина, сказала Агриппина в заключение, -- чтобы он не особенно тревожился обо мне и отложил бы весьма вероятное и совершенно естественное намерение навестить меня до другого раза, так как в настоящее время и при моем теперешнем состоянии отдых и абсолютное спокойствие мне всего нужнее.
Все это время Нерон, страшно волнуясь и тревожась в мучительном спокойствии за исход своего преступного замысла, ждал с нетерпением появления Аницета с желанным известием, которое должно было окончательно развязать ему руки и освободить его из-под гнета стеснительного авторитета матери. Но при этом он ни на одну минуту не остановился перед мыслью о чудовищности совершаемого им преступления, а тревожился исключительно только желанием скорее избавиться от человека, перед которым продолжал по временам испытывать признаки детского страха и который своим авторитетом в некоторой степени продолжал сдерживать бешено мчавшихся коней его безумных страстей.
Томимый мучительною неизвестностью, Нерон был не в состоянии ни предаваться обычным своим развлечениям, ни искать себе успокоения во сне и, метаясь беспокойно по своей опочивальне, изредка перекидывался словом с Тигеллином, который один был с ним в эти страшные минуты, и осушал один бокал за другим. А между тем часы проходили, нетерпение императора росло с каждой новой минутой, а вестей с места предполагавшейся катастрофы все не было. Неужели же успех не увенчает так хитро придуманного покушения? А раз оно удастся -- скрыть его будет не трудно: как волны, так и мертвые не говорят и тайны не выдадут. Все видели, как был он сегодня почтителен, нежен и ласков с матерью, с какою сердечностью прощался с нею. Теперь же, когда все уже совершилось, вероятно, ему остается суметь должным образом проявить свое горе; оплакать всенародно столь тяжелую в его молодые годы утрату нежной матери и опытной руководительницы, так неожиданно у него похищенной предательством безжалостных волн и ветров, и затем воздвигнуть в память незабвенной матери величественные храмы и пышные алтари, которые будут свидетельствовать о его почтительных и нежных сыновних чувствах.
Однако ж, почему это вообще нет оттуда никаких вестей? Прошло ведь уже часа три, если не более, с минуты отплытия корабля из Байи. Уж и в самом деле не случилось ли что-либо непредвиденное? И тревожимый страшным сомнением, Нерон выбежал на балкон, откуда был виден залив с его живописными берегами. Да, действительно, случилось, вероятно, что-то неладное. Куда такими толпами бежал народ? Что значили эти крики, эта суетливая беготня, это мерцание факелов то в одном направлении, то в другом.
В эту минуту в опочивальню Нерона вошел один из его рабов и доложил ему о прибытии центуриона Пуденса, явившегося, в сопровождении Тита Флавия, к цезарю по какому-то делу. При этом последнем имени Нерон, сердито сдвинув брови, невольно вздрогнул: оно напомнило ему ночь умерщвления Британника.
-- Что им надо? -- угрюмо спросил он.
-- Они пришли с важными вестями, сообщить которые могут только одному цезарю.