Помпония тихо улыбнулась.
-- Очень многое из того, чему учит Музоиий, прекрасно и полно правды, -- сказала она, -- но тем не менее есть еще другая истина, более высокая и святая.
Британник задумался. Затем он спросил, но как-то нерешительно и робко:
-- Разрешит ли мне благородная Помпония предложить ей один вопрос?
При этих словах бледное лицо Помпонии сделалось еще бледнее. Она задумчиво устремила взор куда-то вдаль и как будто о чем-то молилась в душе, и кротко затем заметила юноше:
-- Но, может быть, вы спросите меня что-нибудь такое, на что отвечать я не найду себя вправе?
-- Вы, конечно, сами знаете, что, бывая иногда у императора на его пиршествах, -- начал Британник, -- я не могу не слышать тех сплетен, какими постоянно забавляются в этих собраниях; и я уже давно заключил из разговоров некоторых из тех дам, что бывают на этих придворных празднествах, что очень многие из них почему-то питают к вам сильную злобу, и недавно еще я слышал, как уверяли они друг друга, что рано или поздно будет возбуждено против вас обвинение в приверженности к иноземному суеверию.
-- Не в нашей власти помешать злым людям возводить на нас всякие обвинения, -- отвечала Помпония, -- но мы всегда можем праведностью жизни и беспорочным поведением уличить их в клевете.
-- Наконец, они говорили, но это, вероятно, не более как злая и нелепая выдумка, -- продолжал Британник, -- будто вы, осмелюсь ли я произнести перед вами гнусное слово -- будто вы -- христианка.
Помпония взглянула на Британиика и в этом взгляде сказалось столько кроткой жалости.