Но теперь конец Иисуса приближался быстро. Шесть мучительных часов прошло с тех пор, как пригвоздили Его к кресту[820]. Его начала томить жажда, которая вообще труднее всех пыток переносится человеком, а в этом роде казни становится еще неутолимее, вследствие множества отдельных источников томления. Нет сомнения, что ее усиливал даже вид римских воинов, пивших так близко от креста. Поэтому во все время ужаснейших мучений, какие только может переносить человек, Он высказал одно только слово о своем физическом страдании, воскликнув громко: жажду. Несколько часов тому назад крик этот вызвал бы только раскат безумного хохота, но теперь благоговейный ужас внушал зрителям более человечности. Возле креста лежал на земле большой глиняный сосуд, содержавший напиток из уксуса, воды и яиц, -- который пивали обыкновенно римские воины. Горло было заткнуто куском губки, служившей пробкой. Тотчас же кто-то, -- неизвестно, друг, или враг, или просто какой-нибудь любопытный, -- вынул губку, наполнил напитком и предложил Иисусу. Но как ни низко было возвышение, на котором стоял крест, однако же достать рукою до главы Спасителя, склонившейся на перекладину, оказалось невозможным; надо было надеть губку на конец ствола иссопа, -- который бывает длиною около фута, -- и прислонить к воспаленным, умирающим устам. Но и это последнее выражение сострадания, которым воспользовался Иисус, не понравилось некоторым из близстоящих. Постой, -- говорили они человеку, подавшему напиток, посмотрим, придет ли Илия спасти Его. Однако же замечание не остановило подававшего; не пришел ни Илия, ни человек-утешитель, ни ангел-освободитель. Такова была воля Божия; такова воля сына Божия, -- чтоб сделаться совершенным через страдания, чтобы пострадать до конца[821], для вечного примера детей Его.
И вот настал конец[822]. Отче! -- воскликнул Он, повторяя дивные слова псалмопевца израильского[823], но прибавляя к ним это полное любви и надежд имя, которое через Него удостоилось повторять все человечество, -- Отче! в руки Твои предают дух Мой. Затем, сделав последнее усилие, Он воскликнул как победитель: совершилось[824]! Может быть, что при сильном крике разорвались некоторые из сосудов Его сердца; потому что Он тотчас же опустил на грудь голову и окончил жизнь, -- искупление за многих, -- добровольную жертву Его небесному Отцу. Окончена святая жизнь, с жизнью -- борение, с борением -- дело, с делом -- искупление, с искуплением -- основание нового мира[825]. В эту минуту[826] завеса храма разодралась с верхнего края до нижнего. Подземные удары поколебали землю; скалы расселись; огромные камни, которые заслоняли или покрывали гробницы, скатились со своих мест; многие тела усопших святых воскресли и, вышедши из гробов, по воскресении Его, вошли во Святой град и явились многим. Все эти необычайные обстоятельства, вместе с тем, что происходило с Распятым, смутили даже жестокое равнодушие и веселое настроение римских воинов, В особенности, это зрелище подействовало сильно на их сотника[827]. Стоя перед крестом и видя умирающего Спасителя, он прославил Бога и воскликнул: истинно человек сей был Сын Божий. Даже народ, очнувшись наконец от бешенства и безумного гнева и сознавая свою вину, стал толковать, что зрелище, которому он был свидетелем, представляет нечто высшее его понимания, и, возвращаясь в Иерусалим, плакал и бил себя в грудь[828]. Это была последняя капля в чашу полную нечестия; это было началом конца их города, имени и племени.
Не было в истории зрелища, которое бы подобно описанному нами, возбуждало в людях одновременно благоговение и ужас. Ни один светский бытописатель, хотя бы он был отчаянным скептиком, не может не видеть в этом событии центральной точки мировой истории. Верует ли он в Христа или нет, он не может умолчать, что новая религия возросла из самомалейших зерен в могучее дерево, на ветвях которого птицы небесные отыскали себе убежище, что это был небольшой иссеченный руками камень, разгромивший в щебень колоссальные изображения языческого величия, а затем выросший в гору и наполнивший собою всю землю. Для верующих и неверующих вознесение на крест есть граница между древним и новым временем. Нравственно и физически, не менее как духовно, Христова вера была возрождением мира. К народам, бессильным от опьянения преступлением, она явилась, как свет новой весны. Борьба эта продолжительна и жестока, но с того часа, как Христос умер на кресте, начался похоронный звон царству дьявола и всей языческой мерзости. С этого часа святость стала общим идеалом всех, кто чтит имя Христа, как имя своего Господа, а достижение этого идеала -- общим наследием душ, в которых почиет Дух Святой. Последствия Христова учения даже для неверующих суть события неоспоримо исторические. Оно смягчило жестокость; укротило страсти; заклеймило позором самоубийство; под строгим наказанием запретило отвратительное детоубийство; низвергло языческую нечистоту во мрак, который ей сроден. Не найдется ничего отрицающего подобное действие Христова учения. Оно изгнало гладиатора; освободило узника; защитило пленника; восстановило слабого; взяло на себя попечение о сироте; возвысило женщину; светлым ореолом осенило священную невинность нежных лет детства. Каждая сторона жизни почувствовала совершенствующую силу его влияния. Оно обратило сожаление из порока в добродетель[829]; возвело бедность из проклятия в блаженство; облагородило труд, обративши его из черной работы в достоинство и обязанность; освятило брак, считавшийся прежде до некоторой степени тягостным условием и сделавшийся ныне священным таинством. Оно в первый раз открыло ангельскую красоту чистоты, в которой люди отчаялись, и добросердечия, над которым они издевались. Оно дало верное понятие о милосердии, распространивши границы с тесного круга соседства на весь род человеческий. Оно идею о человечестве обратило в идею об общем братстве всего мира, и применило даже к странам, которые не слыхали об этом учении, а где оно распространилось, там освятило жизнь, возвысило душу каждой отдельной личности. Где бы оно ни появилось, везде смягчало характер своих поклонников, очищало их сердца, умиротворяло жизнь, обращало домашний кров в самое приятное убежище, как будто ангелы, возвестившие его приход, нашептывали каждому угнетенному и отчаянному страдальцу: расположившись в удилах (своих), вы стали, как голубица, которой крылья покрыты серебром, а перья чистым золотом[830].
Пусть, кто хочет и смеет, видит во всем этом не дело Божественного Провидения; пусть считает себя просвещенным философом, считая христианство и христиан за мечты благородного самообольщения и восторженную галлюцинацию демониаков. Не будем никого преследовать, не будем никого обличать, не будем ни о ком судить; но скажем им, что ни одна религия на свете не внесла в жизнь совершенного равновесия между философией и народностью, между религией и нравственностью, между полным подчинением и гордостью свободы, между идеальным и реальным, между внутренним и внешним, между скромным спокойствием и геройской энергией, между мягким консерватизмом и самыми смелыми планами мировой реформации. Свидетельство Христовой истории есть свидетельство несокрушимой силы убеждения, -- свидетельство, которому подобного не существует.
Но если такого влияния жизни и смерти Иисуса на мировые события и жизнь не может не заметить неверующий, то для каждого верующего в них заключается, по истине, глубокий смысл: для него они значат воскресение из мертвых. В кресте Христа Спасителя он видит не одно историческое, но гораздо большее значение. Он видит в этом изъяснение тайны рождения, победу над тайной могилы. В жизни Иисуса он находит превосходный пример; в Его смерти -- беспредельное искупление. Взирая на воплощение и распятие, он уже не чувствует, что Бог далеко от него и что земля есть только незаметное пятно на беспредельной лазури, а сам он -- незначительный атом, случайно попавший между тысячью миллионов живых душ несчетного поколения, но он воскликнет с верой, надеждой и любовью: и будет у них жилище Его, и Он будет их Богом, а они будут его народом[831]. Вы храм Бога Живого, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них[832].
К вечеру тьма рассеялась. Не считавшие осквернением предварить праздник умертвлением своего Мессии, сильно беспокоились, чтобы святость наступающего дня, который начинался с солнечного заката, не была нарушена оставлением тел на кресте в субботу[833]. Распятые, -- страшно и выговорить, -- часто жили по нескольку часов и даже по два дня в нестерпимых мучениях. Поэтому иудеи просили Пилата, чтобы раздробить им колени и снять тела. Действие это состояло в раздроблении коленей страдальцев тяжелым молотом, что однако же не прекращало их жизни. Иудеи вовсе не заботились, чтобы положить скорее конец, нанести смертельный удар. Пока существовала в страдальцах жизнь, стража не смела оставить места казни. Поэтому желание иудеев было тотчас же дозволено привести в исполнение. Воины раздробили колени у двух злодеев, но подошедши к Иисусу, нашли, что сильный крик Его был Его последним криком и что Он уже умер.
Поэтому они не раздробили Ему коленей и таким образом не заведомо соблюли символизм пасхального агнца, который был Его прообразованием и относительно которого существовало повеление, чтобы кость Его не сокрушалась[834]. Но так как были случаи, в которых люди, по-видимому, умершие, будучи сняты с креста, оживали, а воины отвечали жизнью за всякое неправильное действие, то один из них, чтобы быть уверенным в Его смерти, тупым концом копья пронзил Иисусу грудь между ребрами. Удар попал, вероятно, в сердце и "тотчас", говорит св. Иоанн, утвержда[835], что свидетельство его истинно, как свидетельство очевидца и таким образом не допуская некоторых из современных заучившихся критиков до толкования, что весь этот рассказ выдумка, -- тотчас истекла кровь и вода. Вследствие ли некоторых ненормальных, патологических условий, зависевших от множества страшных страданий, истекла эта вода, или это означало, что разорвана была сердечная оболочка и те, которые смотрели на тело, заметили, как капли водянистых частей (serum) соединились с кровью, во всяком случае, это удостоверение копьем вполне достаточно, чтобы опровергнуть еретические рассуждения, что Иисус только казался умершим, и как удостоверились воины, так должен удостовериться всякий сомневающийся, что Тот, который в третий день воскрес, был в действительности распят, умер, погребен и что дух Его переселился в невидимый мир.
ГЛАВА LXII
Воскресение
Мала, слаба, безнадежна, презрением, уничижением и отчаянием убита была Христова церковь в день Его смерти. Она состояла из очень небольшого количества робких последователей, из которых отважнейший с клятвою отрекся от Господа, и наиболее любимый покинул и убежал в час печали. Уделом их была нищета, и всякого рода лишения без надежд впереди. Для них закрыта была синагога, у них отнято всякое оружие. На своем ли языке заговорят они, их выдаст тотчас смешанное наречие; заговорят ли на вообще принятом греческом, -- он был в презрении у иудеев, как жалкий провинциальный говор.