Так прошел этот замечательный день, а в последний день праздника Иисус снова явился в храм. В этот седьмой или восьмой день происходила обыкновенно торжественная и радостная церемония. С раннего утра народ толпился в храме и, когда утренняя жертва была возложена на алтарь, один из священников с золотою чашею шел на ключ Силоамский у подошвы Сиона. Зачерпнув в нем три лога воды, он возвращался триумфальной процессией в храм через Водяные ворота. При входе во двор священные трубы трубили радостно до тех пор, пока священник не опускал чаши на подножие алтаря. Там переливал он воду в серебряный сосуд, стоявший на западной стороне, и наливал вина в другой такой же сосуд с восточной стороны. Затем пели великое "аллилуя", и вслед за стихом[433]: исповедайтеся Господеви, яко благо, я ко в век милость его[434], все предстоявшие вокруг алтаря с торжеством помавали своими люлабами. Вечером все предавались удовольствиям, так что раввины говорили, что нечувствовавший радости "при черпанье воды" не имеет понятия о радости.
Намекая ясно на этот радостный обряд, Иисус обратил внимание толпы в храме, как внимание самарянки при колодце, на новую истину, а также на духовный[435] и исторический[436] смысл обрядов, которых они только что были свидетелями. Кто жаждет, возгласил Он, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой. Лучшие их них в глубине души своей сознавали необходимость в наитии Св. Духа, которого мог ниспослать один только Тот, кто говорил с ними: но открытое исповедание Его за пророка и Христа привело бы в отчание других, которые, не умея отрешиться от своего узкого догматического представления, составили понятие об Иисусе, обличавшее только их невежество: разве из Галилеи Христос приидет? Разве Он прийдет не из Вифлеема и родится не от племени Давидова?
Во время этого разногласия в мнениях явились служители, посланные фарисеями схватить Иисуса, но не решились исполнить своего намерения. Пока они бродили среди дворов храма, стояли за колоннами, полускрытые, но замеченные, может быть, Тем, кого выжидали, они должны были слышать некоторые из божественных слов, слетавших с уст Его, а услышав их, не смели исполнить поручения. Ими овладело святое увлечение, которому они не могли противиться; сила бесконечно большая, нежели их собственная, уничтожала их силу и парализовала их волю. Слышать Его означало не только быть обезоруженным на всякое покушение против Него, но почти обращенным из злейшего врага в благоговейного ученика. Ни один человек не говорил так, как Он, -- вот все, что могли сказать они. Такое смелое неповиновение положительным приказаниям могло бы навести на них страх ожидания дурных последствий, но послушание требовало еще большей смелости; оно заставляло считать за ничто эту разъедающую рану, которою поражает преступную грудь пробужденная совесть. Фарисеи встретили их озлобленными криками. Разве и вы намерены прельститься этим пророком невежд, этим любимцем проклятой и жалкой черни? вопили они. Тогда Никодим решился высказать свое робкое слово в защиту Иисусову. Судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает? На такое справедливое возражение фарисеи не имели ответа и только кричали: и ты не из Галилеи ли? -- а затем, обращаясь снова к старому невежественному догматизму, прибавили: разсмотри и увидишь, что из Галилеи не приходил пророк.
Где же, спрашиваем мы, Гефофир, откуда пришел Иона? Где Фесва, откуда пришел Илия? Где Елкош, откуда пришел Наум? Где северные горы, откуда пришел Осия? Новейшие евреи заявляют, что Мессия должен прийти из Галилеи. Они веруют, что избранная им для жительства местность[437] будет Тивериада, что он должен выйти из вод озера, что город его будет называться Сафед, "город на горе", потому что так вначале он утвердит свой престол. Но нет невежества глубже того, которое ничего не хочет знать; нет слепоты неисцелимее той, которая не хочет ничего видеть; нет догматизма невежественнее и наименее зрячего, чем догматизм узких и упорных предрассудков, который верует в себя, как в учение богословское. Презрев кротость суждения Никодимова и чудесное впечатление, сделанное Иисусом на их собственных враждебных Ему служителей, и высказав злобное осуждение Иисусу, большая часть членов синедриона разошлась по домам.
ГЛАВА XL
Женщина, взятая за прелюбодеяние
Затруднения, окружающие событие[438], которое мы намереваемся теперь описывать, не представляют возможности дать ему надлежащего места в рассказе. Но, мне кажется, я не ошибусь, если отнесу его к этому времени; потому что рассказа об этом событии в некоторых самых лучших и самых древних манускриптах евангелий, как, например, в трех манускриптах IV столетия, хранящихся в С.-Петербургской Публичной Библиотеке, в Британском музее и Ватикане, совсем нет, а где он находится, там помещен или в конце Евангелия от Иоанна, или между 37 и 38 стихами 21 главы Евангелия от Луки, или в конце этой главы, но везде с большими вариантами. Вследствие чего действительность самого события подвергалась некогда сильным и продолжительным, но не окончившимся ничем спорам.
Вечером описанного в предыдущей главе дня Иисус пошел на гору Елеонскую. Заходил ли Он в сад Гефсиманский и в дом неизвестного, но дружественного его владельца, или, не имея где преклонить голову, спал просто на зеленой траве под древними оливовыми деревьями, -- мы рассказать не можем; но интересно заметить и здесь Его сильное отвращение к людным городам, Его любовь к чистому, свежему, свободному воздуху, постоянное избрание для покоя высоких холмов, как мы имели случай замечать повсюду во время земной Его жизни. Но все это делалось не из надменности, чувствительности или болезненного себялюбия, которые заставляют людей удаляться от своих собратий; напротив того, Он ежедневно жертвовал людям всем, что было самого дорого и самого возвышенного в Его душе и, несмотря на жар, тесноту и утомления, спокойно совершал дела милосердия, среди низких распрь озлобленной толпы. Только по ночам, не требовавшим Его присутствия в стенах Иерусалима, искал Он покоя в уединении. Впрочем, кому известна отвратительная нечистота древних городов, тот может лучше других представить себе облегчение, которое чувствовал Иисус, когда мог удалиться из тесных улиц и многолюдных рынков, пересечь ров, подняться вновь по зеленому скату и беседовать наедине с Небесным Отцом под звездным небом.
Но ранний рассвет заставал Его уже за делами милосердия, среди городских стен и чаще всего, как мы слышим от евангелистов, во дворах дома Его Отца Небесного. С каждым рассветом враги Его изобретали против Него новые злоумышления, которых последствия с каждым разом становились скорее жалкими, чем опасными.
Понятно, что веселость и распущенность в праздник Кущей, обратившее его чуть не в праздник уборки винограда, проявлялись нередко в свободных и безнравственных выходках; потому что, при крутом перерыве обычной жизни, вследствие переселения всего народа в шалаши, к этому представлялось бесчисленное множество удобных случаев. Одно из таких нарушений порядка общественной и семейной жизни открыто было предшествующей ночью, и виновница приведена к книжникам и фарисеям.