Святой Иоанн не говорит об Авгаре ни одного слова и не рассказывает даже, почему греки обратились прямо к Филиппу. Но так как Вифсаида была отечественным городом этого апостола и многие из евреев в этом периоде, по примеру семейства Иродов, приняли имена языческие, то греческому имени его нельзя придавать слишком много значения. Но при этом мы видим интересное указание на личное благоговение, которое апостолы чувствовали к своему Учителю, в том, что Филипп не вдруг решился передать просьбу греков. Он пошел сначала посоветоваться со своим согражданином Андреем и уже оба вместе передали Иисусу желание просителей. Приведены ли были они в Его присутствие, нам неизвестно; но из этого случая мы видим по крайней мере новый знак, что пришел час прославления Его имени. Ответ содержал ту мысль, что как пшеничное зерно должно умереть, прежде чем принесет плод свой, так слава приобретается смирением, и кто хочет последовать Ему, тот на всякий час должен был быть готов к смерти. Хотя же, при виде её, страх человеческий начал в Нем борьбу с послушанием, однако сознавая, что ставши с ней лицом к лицу. Он победит ее, Иисус воскликнул: Отче, прославь Имя Твое! Тогда в третий раз в Его жизни сошел с небес голос, который говорил: и прославил, и еще прославлю. Св. Иоанн говорит прямо, что голос этот звучал не одинаково для всех. Народ принял его за раскаты грома; некоторые сказали, что Ангел говорил Ему. Голос в членораздельных звуках слышали немногие. Но Иисус сказал, что голос тот был для них, а не для Него, потому что приблизился суд миру, его обличение в грехе против Св. Духа. Князь мира будет изгнан, а Ему следует быть вознесенным, как медному змею в пустыне, и оттуда привлечь к себе всех людей. Народ не уразумел таких отдаленных намеков испрашивал, что значат слова Сын человеческий должен быть вознесен. Если это значит, что Его предадут силой позорной смерти, то каким же образом это случится? Разве Сын человеческий не одно и то же, что Мессия, и разве не говорили пророки, что царство Мессии будет вечно? Истинный ответ на их вопрос мог быть воспринят только духовными сердцами; они же, будучи к тому не приготовлены, были бы оскорблены и поражены им, а потому Иисус не дал никакого ответа. Он только заповедал им ходить в свете в течение непродолжительного времени, пока Он должен оставаться с ними, и таким образом сделаться детьми света. Он пришел в мир, как свет; слова, которые Он говорил, будут судить тех, которые отвергли Его; потому, что каждое слово, каждый краткий ответ, каждая продолжительная проповедь -- были от Отца, были яркими отблесками Отца светов, животворными лучами вечной жизни.
Но все великие и спасительные истины были невидимы для ослепленных глаз, мертвы для ожесточенных сердец. Даже те немногие из высокопоставленных и высокообразованных лиц, которые отчасти разумели и отчасти веровали им, не смели исповедать Его, чтобы не подвергнуться неизбежному в этом случае херему из синедриона, а им хвала человеческая была гораздо дороже хвалы Божией.
Таким образом, грусть и чувство отвержения возмутили вечер дня торжественного входа. Но оставаться в городе было небезопасно и не согласовалось с желаниями Иисуса. Он удалился из храма, скрылся от бдительных врагов вне городских стен, под защитой энтузиазма галилейских последователей и вышел в Вифанию с двенадцатью[577]. Он, вероятно, не прямо вошел в селение; потому что целью Его было, по-видимому, найти скрытое место, чего не могло предоставить возвращение в известный дом, где многие видели Его за вечерей накануне. Гораздо правдоподобнее, что Он нашел приют с учениками на откосе горы Елеонской, усеянном оливовыми деревьями, невдалеке от места, где встречаются между собой дороги, ведущие в селение. Он привык проводить ночи на открытом воздухе, поэтому и Он, и апостолы, завернувшись в верхние одежды, могли заснуть крепким и мирным сном на зеленой траве, под тенью деревьев. Но ни от Него, ни от Его спутников не отставала тень предателя. Спал ли и Иуда так же спокойно, как остальные? Может быть. Потому что "угрызения совести могут смущать сон человека при первых его попытках на несправедливость, и потом, когда от преступления не останется ничего кроме бедствия, которое было последствием преступления. Между этими двумя пунктами преступник может быть свободен от всяких терзаний"[578].
ГЛАВА L
Понедельник страстной недели, день притч
Поднявшись рано утром со своего ночлега близ Вифании, Иисус вознамерился возвратиться снова в город и храм, но на дороге почувствовал голод[579]. Понедельник и четверг у тогдашних мелочных религионистов считались днями поста для желающих. Фарисей, в притче, намекая на этот обычай, говорит: пощусь два раза в неделю. Но пост этот был делом сверхобязательным, а не заповеданным, не получившим освящение в законе или у пророков, не необходимым для Того, Кто пришел с полной преданностью своей Божественной безгрешностью возвысить обыкновенную людскую жизнь. Может быть, что из жалости к народу и ревности научить его, Он пренебрегал простыми житейскими нуждами; может быть, что среди полей, где Он проводил ночи, не было иногда средств достать пищи; может быть и то, что еще не прошел час молитвы и утренней жертвы, прежде которых иудеи не принимали никакой пищи: но какая бы ни была причина, однако же Иисус взалкал так, что, желая поддержать свои силы и освежить себя для дневного труда, обратил внимание на стоявшие близ дороги плодовитые деревья. Несколько фиников или фиг, кусок хлеба, глоток воды были бы достаточны для неприхотливого Его требования.
Лесов там было много; но не столько пальм, фиг и орешника, как вблизи Иерусалима, до вырубки их Титом для удобства осадных работ. Местность, прилегающая к Иерусалиму, казалась тенистым парком, но фиговые деревья сажались в особенности пр краям больших дорог, потому что пыль, по предположению[580], увеличивала их рост, а освежительный плод их считался общею принадлежностью[581]. Иисус заметил невдалеке одинокую смоковницу (фиговое дерево) и, хотя обычное время поспевания фиг еще не наступило, но так как она была одета зеленью, а плоды фиг выходят прежде роспуска листьев, то вид дерева обещал многое. Роскошные, огромные листья служили, по-видимому, достаточным ручательством, что на нем есть плоды, а необыкновенно ранняя зелень -- что их очень много. Одним словом, смоковница подавала большие надежды найти на ней или запоздалые фиолетового цвета кермоусес (осенние плоды, которые часто остаются висеть на дереве целую зиму, даже когда уже появляются весной свежие листья)[582], или превосходные баккоороф, фиги-скороспелки, которые в особенности нравятся восточным жителям. Таким образом затруднение найти смоквы, как будто вытекающее из выражения св. Марка, ибо еще не время было собирания смокв, не имеет особого значения. Если верить Иосифу, то Иисус на долинах Геннисаретских привык видеть спелые фиги, висящие на дереве в течение десяти месяцев в году (кроме января и февраля)[583]. Даже и нынче в Палестине есть ообый сорт белых, или ранних, фиг, которые поспевают весной, гораздо прежде обыкновенных или черных. Следовательно, по многим основаниям, Иисус мог ожидать найти на этом многообещающем, покрытом листвой дереве несколько фиг для утоления мучившего Его голода, хотя обычное время собирания смокв еще не начиналось.
Но, подошедши к смоковнице, Он был обманут в ожидании. Сок в ней обращался; листья давали прекрасную тень, а плодов не было: верная эмблема ханжи, наружный вид которого обольщает святостью; верная эмблема народа, в котором наружное исповедание религии не приносило плодов добродетельной жизни, -- дерево было бесплодно. А сверх того оно было и безнадежно, потому что если бы на нем были плоды в прошлом году, то осталось бы несколько кермоусес, скрытых под широкой листвой, а если должны были быть в настоящем, то давно бы уже, прежде листьев, показались завязи баккоороф. Но с этого дерева не было сборов в прошедшем, нельзя было ожидать ничего в будущем.
А так как смоковница была обманчива, бесполезна и составляла бесплодную ношу для земли, то Иисус, желая обратить ее в вечное предостережение для лицемеров, в услышание своих учеников, высказал ей торжественный приговор: отныне да не вкушает никто от тебя плода во век! От одного Его слова бесполезная жизнь, которой жила смоковница, остановилась и начала истощаться быстро.
Суждения об этом чуде были особенно дики, особенно непочтительны, потому что основывались большею частию на невежестве и предрассудках. У тех, которые отвергали божественность Иисуса, оно называлось чудом уголовным, чудом мести, чудом недостойного озлобления, детским выражением нетерпения при обманутом ожидании, негодованием необразованности против невинной природы. Но я думаю, что никто из тех, -- кто верует, что эта история представляет истинное и чудесное событие, -- не дерзнет осуждать побуждения Того, кто был совершителем чуда. Многие берутся доказывать, что эта история неверна и ошибочна, потому что рассказывает то, на что они смотрят как на недостойное выражение злобы при малейшем обмане в ожидании, -- как на чудо несправедливости, нарушавшее права собственности владельца дерева или общества: я считаю достаточным высказать, что каждая страница Нового Завета доказывает невозможность вообразить себе, чтобы апостолы и евангелисты имели такое жалкое и ложное понятие об Иисусе и приписали это действие Его мщению за мимолетное неудовольствие на безответный предмет. Можно ли Того, кто на предложение искусителя отказался удовлетворить свой голод обращением камней пустыни в хлебы, представить себе разгорячившимся до гнева на бессознательное дерево? Такая непочтительная нелепость могла еще найтись в апокрифических евангелиях, но если бы евангелисты были способны увековечить такое событие, тогда неоспоримо, они не имели бы ни способности, ни желания написать то божественное и вечное изображение Господа Иисуса, которое их знание истины и наитие св. Духа дало им возможность передать миру, как бесценное наследие. Что же касается до того, что дерево, по слову Иисуса, иссохло, то неужели надо подвергнуть жестокому осуждению хозяина за то, что он сказал относительно своего бесплодного дерева: "Срубите его: к чему оно тяготит землю?" Разве кто-нибудь обвинил Иоанна Крестителя в насилии и желании все сокрушать, потому что он восклицал: уже и секира при корне дерева лежит; всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь? Был ли древний пророк[584] обвинен в неумении изображать свойства Божии, когда говорил: и узнают все дерева полевые, что Я, Господь, высокое дерево понижаю, низкое дерево повышаю, зеленеющее дерево изсушаю, а сухое дерево делаю цветущим: Я, Господь, сказал и сделаю? Кто кроме крайне невежественных и грубых людей решится произнести хулу на Бога, когда град побьет виноградные побеги, когда молния опустошит оливы и расколет не надтреснувший, здоровый дуб? Разве можно назвать преступлением уничтожение, при известных обстоятельствах, бесполезного дерева? Если нет, то неужели большее преступление сделать это посредством чуда? Почему же Спаситель мира, -- при величии которого Ливан мал для принесения жертвы всесожжения, -- может быть осуждаем требовательными критиками за то, что поспешно иссушил бесплодную смоковницу и уничтожением этой бесполезной вещи преподал три вечных урока, -- сделав ее символом гибели для нераскаянного грешника, предостережением против лицемерия и изъяснением могущества веры? Многосторонний символизм иссушения смоковницы живо напоминает древних пророков[585]. Даже в этом случае, говорит профессор Вескотт[586], когда в минуту неприятно обманутого ожидания Он обратился к ученикам, то вслед за словом осуждения высказал слово обещания: имейте перу Вожию, и все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, и будет вам. Я остановился подольше на этом чуде, потому что люди способные и благомыслящие представляли себе некоторые затруднения к его объяснению. Те, которые не сочтут возможным допустить указанные мной выводы, могут глядеть на это событие, как на буквальное толкование притчи о силе веры, которая таинственно разъяснена чудом[587]. Гораздо лучше принимать ее таким образом, нежели осмеливаться сомневаться в правильности действий Того, которого послал Отец, но если мои суждения справедливы, то я не вижу в этом событии никаких непреодолимых затруднений.