Они пронеслись мимо, точно джины турецкой песни. На улице снова тишина. И вот я у стены; она не выше моего роста...
Еще минута, всего одна минута -- и маленькая ручка схватит мою руку, и я последую за принцессой в вуали, и она снимет эту вуаль... Но здесь, у подножья этой стены, так хорошо и покойно, что я не решаюсь перескочить... Я думаю, это потому, что я еще недостаточно знаю эту принцессу: я видел ее всего один раз, одну секунду на ее шахнишире. И в моей душе другие глаза и другие черты, которые мешают мне думать об этой, мешают мечтать об ее поцелуе. Да, только о нем -- не более!
Я вижу на глубоком дне моих дум волосы цвета ночи, гордый, задумчивый взгляд, грустные уста... Они улыбаются, мужественно улыбаются, несмотря на сковывающую их печаль. В этом видении нет шахнишира, и есть ветхий павильон, в конце ограды, над Босфором...
Зачем же, зачем я здесь? Я должен, я хочу быть в другом месте... И если я перескочу через стену, я буду негодяем, лгуном, потому что...
Да, я знаю, она будет плакать, та, которая ждет. Но не придется ли ей плакать еще более горько, если я проникну за стену? Черт побери: в свои сорок пять я еще слишком мужчина...
Моя калитка; мой сад; мой дом...
Я кричу:
-- Осман, Ариф! Чабук каик! Каик скорее!.. Мы уезжаем!
Мы несемся быстро по течению Босфора к Стамбулу, к Пере.
Налево Канлиджа еще светится последними огнями. Пробьет полночь, погаснут и они. Окна павильона освещены. Вот когда мой пульс забился, как в лихорадке. Но я не остановлюсь, нет!