Я помню: мы грызли сладости, купленные ею у Хаджи Бекира, модного турецкого кондитера. Как досадно, что сегодня здесь нельзя поесть сладостей... Четыре долгих взгляда на четыре стены, оживленные яркими красками майолики, и вот я снова на пороге сводчатой двери. Но теперь я колеблюсь...
Я колеблюсь... Чтобы точно следовать по тому пути, надо было бы пройти до Адрианопольских ворот, выйти за городскую стену и посидеть на большом кладбище, где похоронена Азиадэ... Но это позднее -- немного позднее. Настанет еще время пойти на это дикое кладбище... В настоящую минуту я думаю о гробнице Хассеки. Я хотел бы пойти туда, мне необходимо пойти туда, чтобы совершить молитву... Но это далеко, больше мили. Который час? Два часа без пяти, уже? О, нет некогда! Нужно торопиться.
Скорей к водоему и домой... Улица безлюдна, как всегда. Ни одна душа не видела, как я открыл свою маленькую дверь из свежего дерева и запер ее за собой.
Ставни из крестообразно плетеного тростника, по-турецки "kefes", защищают меня от нескромных взглядов. Турецкая комната -- самое неприкосновенное из всех святилищ... И оно красиво: шелковые брусские занавеси, купленные на днях, висят на окнах, медный мангал сверкает на полу...
А вот, на ивовом манекене, костюм "ханум" -- турчанки, таинственно укутанной, неузнаваемой, и на столике маленький дамасский клинок с рукояткой из нефрита и острым лезвием.
Я... я думаю, что усну.
Да. Я сплю.
Сплю... Когда спишь, видишь сны, не правда ли? Я вижу странные сны... Кровавые сны...
Ночь. Темная ночь. Я... я проснулся... от сна и от грез... Я далеко от своего дома в Кара-Гумруке: вот большой мост через Золотой Рог.
На мосту газовые фонари. Я останавливаюсь под его мигающим огнем... Мне кажется, я что-то забыл... да, вот это. Бумагу... эту бумагу... Я развертываю, читаю. Перечитываю. Да, я что-то забыл. Бумага -- бесполезная бумага -- и надо разорвать... вот так: два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два, шестьдесят четыре куска... Попутный ветер подхватит их, развеет, унесет и потопит в пучине морской.