И, пораженный в свою очередь появлением в этом хаосе другого человеческого существа, я со своей стороны задал вопрос:
-- А вы сами, сударь? Каким образом вы здесь?
Широким жестом он указал на крутой склон, поднимавшийся слева от меня.
-- Я вас увидел оттуда, сверху...
Он замолчал, и я вместе с ним.
Теперь, когда фонарь оставил в покое мои глаза, я рассматривал моего собеседника.
То был действительно старик, и притом чрезвычайно старый. Кроме снежно-белой бороды, о глубокой старости говорила похожая на пергамент кожа, худоба рук, морщины на лице. Но это был старик изумительно сильный и бодрый. Его стан был прям, голова высоко поднята; локти и колени казались гибкими. Он был высок, с длинными ногами и широкоплеч. Все в нем дышало силой, и палка, на которую он опирался, превращалась в его руке в настоящее оружие. Перед этим человеком, быть может, восьмидесятилетним, я -- солдат тридцати трех лет -- чувствовал себя хилым. Инстинктивно я нащупал в кармане широкую и длинную выпуклость моего пистолета, в котором из восьми пуль недоставало только одной, -- пули, сразившей недавно моего Зигфрида.
Секунду спустя мне стало стыдно за этот смутный и глупый страх, который заставил меня протянуть руку к оружию, и я возобновил разговор.
-- Сударь, -- начал я, на этот раз очень учтиво, -- я еще не поблагодарил вас, извините меня. Я не оценил вашего благородного вмешательства: чтобы помочь мне, вы, быть может, рисковали жизнью, спускаясь по этому опасному склону. Примите мою благодарность. Я -- капитан Андре Нарси, из главного штаба вице-адмирала губернатора.
Я остановился, предполагая, что в обмен на мое имя услышу другое. Но старик не назвал себя. Во всяком случае, он слушал чрезвычайно внимательно. Я продолжал: