Но что я увидел ясно, едва лишь переступив порог, -- это был старик, стоявший передо мной, с рукою, еще лежащей на замке отворенной им двери, -- до такой степени сходный со стариком, который меня привел, что невольно я обернулся, желая проверить, действительно ли это были двое разных людей, а не один со своим отражением в каком-нибудь зеркале: такая же длинная и широкая борода белее снега, те же неподвижные, пронизывающие глаза... Да, я обернулся, не веря в возможность такого полного совпадения. Но двое людей были действительно двое: отец и сын. Сын почтительно склонился перед отцом. И эта почтительность одна позволяла мне теперь отличать сына от отца, потому что оба они казались мне одинаково старыми, -- одинаково столетними! -- хотя одинаково сильными и прямыми, крепкими -- молодыми.
Инстинктивно я остановился и приветствовал низким поклоном своего хозяина. Он ответил мне вежливо, но не говоря ни слова. Его глаза изучали меня с самой определенной настойчивостью. В конце концов они отвернулись от меня на мгновенье, и я почувствовал, что эти глаза повелительно задавали моему проводнику безмолвный вопрос.
И сын сказал отцу:
-- Сударь, я полагаю, что поступил правильно, пригласив сюда этого господина, которого я нашел под дождем, в состоянии, в каком вы его сейчас видите сбившимся с дороги или заблудившимся в начале лабиринта камней.
Он говорил вполголоса, как будто боясь нарушить покой спящего.
Наступило молчание, которое показалось мне долгим. Потом отец отвечал сыну:
-- Я полагаю, сударь, что вы поступили правильно.
Он тоже говорил вполголоса.
Старомодная вежливость этого диалога меня изумила. Я осматривал костюм старика, который пользовался в разговоре со своим сыном церемонными формами позапрошлого века. Это была грубая одежда из потертого бархата, во всем подобная одежде, которую носил его сын; только вместо гетр на нем были шерстяные чулки и короткие панталоны, застегнутые пряжками под коленом.
Сын, между тем, излагал отцу мою историю. И я заметил, что он не упустил ни одной детали.