Прошла бесконечная минута. Я склонился над постелью, не решаясь коснуться рукой ни одеяла, ни простынь Наконец, я услышал в ее неподвижной груди почти незаметное дыхание; потом сразу на обеих щеках проступила очень бледная, но все же успокоительная окраска, которую я ожидал так нетерпеливо.
Это было настоящее воскресение, чудесное и быстрое. Все лицо постепенно окрасилось снова румянцем. Сердце начало биться, и прекрасные груди, которые я так любил, приподнимали в гармоническом ритме покрывавшую их простыню. Под моими губами, готовыми встретить поцелуем пробуждение еще сомкнутых век, я чувствовал, жизненная теплота вновь возвращалась на лоб и щеки. Тихий вздох приоткрыл уже слагающиеся в улыбку губы, и я не мог удержаться, чтобы не поцеловать их.
Боги! Боги! Сколько веков протекло после этого поцелуя?
Она сказала:
-- О! Я спала. И ты уже оделся, бессовестный?
Она обвила вокруг моей шеи свои атласные руки, и я чувствовал, как все ее тело, -- легкое, слишком легкое! -- сладострастно вытягивалось под простынею...
Она продолжала:
-- Милый, милый... Я так устала... Никогда я не смогу больше подняться, уйти и возвратиться вновь... Никогда больше! Бедная малютка... Сударь, вы сломали вашу куколку...
Она замолчала, потому что последние слова были произнесены слишком близко от моих губ.
Она лежала, как в гнездышке, среди подушек, и ее золотые волосы блестящими волнами ниспадали вдоль тела, и, не выпуская меня из объятий, она смеялась, капризная и нежная, какою она была столько раз, какою я столько раз восхищался в нашей постели... Она смеялась. И склонившись над нею, касаясь коленом ее стана, сжимая в объятиях ее обнаженное круглое плечо, я погружал мой взор в светлые воды ее глаз, -- и я забыл -- да, я забыл обо всем...