Маркиз Гаспар откинулся на спинку кресла; кисти его холеных рук, по цвету кожи похожие на старую слоновую кость, покоились на золоченом дереве ручек. Следуя примеру отца и деда, граф Франсуа и виконт Антуан тоже глубже уселись в свои кресла. Они так же, как и он, положили на ручки свои широкие и крепкие руки, закрыв скульптурные изображения акантовых листьев.

Мне представилось совершенно ясно, что эти, с виду обыкновенные и мягкие человеческие пальцы, словно когти, с какой-то неумолимою силой сжали и впились в мое обреченное на муки тело.

Маркиз заговорил снова:

-- Господин капитан, я считаю вас умным человеком и потому нисколько не сомневаюсь в том, что вы, с первой же минуты наших объяснений, поняли меня, я намеренно подчеркивал невозможность полного исполнения всех ваших желаний. Хотя мне еще неприятнее, чем вам самим, касаться этого вопроса, но откладывать речь о нем также не имеет смысла. Как я уже говорил, все к вашим услугам в нашем доме; но, я надеюсь, вы и сами согласитесь с тем, что выйти отсюда теперь, когда вы узнали все, для вас немыслимо. Итак, ни в чем решительно вы не встретите здесь себе отказа, -- единственное, чего мы не можем предоставить вам, это свободы.

Удерживать вас здесь насильно, поверьте, нам крайне неприятно. Я говорю это за всех нас, и как граф, так и виконт, вполне согласны со мною. Но что же делать? В конце концов, мы ведь вовсе не виноваты, что ваш визит к нам закончился для вас столь неудачно. Пеняйте на случай, да на собственное, впрочем, вполне понятное любопытство! Согласитесь, что все значение нашей тайны именно и заключается в том, чтобы она оставалась тайною. Она должна быть исключительным достоянием нескольких вечно живых людей, так, чтобы толпа простых смертных даже и не подозревала об ее существовании. Всякий секрет, достойный этого имени, по самому существу своему аристократичен. Пользование им, по необходимости, требует подчинения отдельным единицам интересов массы низших существ; ценою своей усталости, страдания и некоторой опасности для жизни они должны служить для блага немногим избранным. Современные предрассудки едва ли примирятся с таким попранием гуманистических принципов.

Вам понятно, конечно, в каком бы положении мы очутились, если бы наша тайна открылась. Вы попались к нам, как оса в сеть к пауку, и разорвали эту сеть. И если предоставить вам возможность вернуться отсюда, вы не только унесете вместе с собой поведанную вам тайну, но и самую жизнь нашу лишите всякой безопасности. Я нисколько не преувеличиваю, говоря это.

Вы подумайте только, ценою каких предосторожностей, каких уловок и даже серьезных жертв удалось нам сохранить жизнь и независимость во всех многочисленных местах нашего пребывания! А эти бесконечные скитания! Вы и представить себе не можете, как тяжела иногда выпавшая на нашу долю участь Вечного Жида... Но если бы еще этим ограничивались наши лишения... Когда умер мой друг, я, господин капитан, не был стар, а сын мой Франсуа был еще ребенком. Тогда прошло уж двадцать лет со времени моей женитьбы во Франции на его матери. Она сохранила молодость и прежнюю привлекательность. Моя любовь внушала мне мысль сделать ее участницей моей тайны. Я стал думать, разумно ли будет с моей стороны доверить женщине то, от чего зависело чуть ли не мое бессмертие и, в конце концов, не мог не прийти к отрицательному решению. Таким образом, я осудил себя на тяжкие испытания: на моих глазах умерла мать моего единственного ребенка. А между тем, я мог продлить ее жизнь и сохранить себе ее нежную любовь и ласки. Но не сделал ничего для этого. Такой ценой заплатил я за возможность вечной жизни на земле для себя и других. Через двадцать лет, как и я, пожертвовал своею супругой и мой сын: женщины не должны и не могут хранить тайны нашего долголетия.

Теперь вы сами видите, во что обходится нам эта тяжелая тайна: в жертву ей принесли мы два существа, согласитесь, не менее дорогих и ценных для нас, чем для вас -- мадам де...! Я говорю здесь о двух только жизнях, но, может быть, число жертв следует считать и больше... Вы видели только что мадам де... и были поражены ее бледностью и безмолвным видом: пожалуй, не так-то уже безнаказанно для себя можно расстаться с восемью или десятью фунтами собственного тела и крови. А иногда в нашей практике случались и более печальные эпизоды; правда, редко, очень редко... Во всяком случае, не совсем-то легко достается нам наша жизнь, хотя капризной судьбе и угодно было в широкой степени заставить других расплачиваться за нас... Не удивляйтесь же, если и вам придется внести сюда свою долю!..

Итак, сударь, надо платить, и я заранее уверен, что вы, как порядочный человек, не станете уклоняться от правильного расчета. Впрочем, я еще сам не могу указать вам, каким именно способом нам придется свести наши счеты с вами...

Он прервал свою речь и посмотрел сначала на своего сына, потом на внука. Они оба пожали плечами. Прошло минуты две.