-- А что, дорогой мой, семи часов нет?
Я, смеясь, ответил:
-- Нет, моя радость...
Она весело тряхнула своими волосами, и они блеснули, словно озаренные лучами солнца; потом опять лениво упала на подушки, едва смяв их прикосновением своего тела:
-- В таком случае, я полежу еще немного!.. Не беда, если и запоздаю к обеду... Ты не можешь даже и представить себе, до чего я устала!..
И она лежала, не шевелясь, со счастливым выражением лица, а я едва решался касаться губами ее изнуренного тела.
Нет, я ничего не скажу ей, ни одного слова, о том, чего ей не нужно знать. Ей ничего не известно. Пусть же остается при ней это великое преимущество неведения! Не мне лишать покоя ее жизни! Да и к чему бы это могло послужить? На меня одного направлен тяжкий удар судьбы, и я найду в себе силы перенести один свое отчаяние, свой ужас -- все крушение моего прежнего счастья. А она... она никогда ничего не узнает... Она вернется домой свободная и беззаботная, воскресшая для жизни. А я останусь и, молча, пойду на встречу моей участи...
Ведь в награду за мое молчание я получил, по крайней мере, этот час свидания, полный неги и любви -- я ничем не хочу омрачать его кратковременной радости...
Теперь она совсем проснулась и стала болтать, я слушал ее, и мне казалось, что слабые приветливые огоньки вспыхивают в непроглядном мраке этой страшной ночи...
-- Представь себе... -- говорила она, бессвязно переходя от одного рассказа к другому, -- в последний вторник у моей портнихи...