Очень редко мистрис Хоклей показывала, что небезразлично для американки, даже очень красивой и очень богатой, держать в клетке и показывать посетителям наименее недостойного преемника Тициана и Ван-Дейка -- Жана-Франсуа Фельза. Но теперь она не смела этого скрыть. Фельз очень не вовремя заартачился: как раз перед обедом, интерес которого был бы весьма поднят его присутствием.
-- Франсуа! Прошу вас! Послушайте меня! Не могу же я по вашему капризу прогнать многочисленное общество, которое я только что упросила остаться... Но я очень жалею, что рассердила вас, хотя и не понимаю, чем... И я обещаю вам сделать все, что захотите, чтобы вы простили меня. О, все, что захотите... завтра... или даже сегодня же...
Она впилась в Фельза настойчивым взглядом, и ее губы сложились в выражение чувственного обещания.
Но ее американский инстинкт, основанный на слишком откровенной хитрости, подвел ее. Фельз был француз, а самый ловкий из лиходателей, Вальполь, еще триста лет тому назад заметил, как осторожно надо действовать, чтобы подкупить французскую совесть.
Фельз, бледный за мгновение до этого, теперь стал краснее, чем небо на западе, и выпрямился надменно:
-- Черт дери! -- воскликнул он. -- Недостает еще, чтобы вы предложили мне чек! Но боюсь, что для такого чека вы недостаточно богаты.
Раздосадованная и смущенная, она молчала. Он продолжал холодным тоном:
-- Закончим. Эта сцена слишком затянулась. Я должен извиниться, что расстраиваю компанию. Я вернусь завтра, как только буду уверен, что не застану больше на яхте эту пару, подобранную вами, и подбор которой мне не нравится...
Он пошел. Она, в свою очередь, рассердилась:
-- Прекрасно! Ступайте! Но я должна предупредить вас: вы завтра будете не более застрахованы от нежелательной встречи, чем сегодня... Да, очень возможно, что я еще приглашу эту чету, которая не нравится вам, но нравится мне!..