-- После боя? После подписания мира? Вы вернетесь, Иорисака, в ваш дом в Токио. Вы принесете туда ваш европейский мозг, ваши идеи, ваши нравы, ваши европейские вкусы. И так как вы будете прославленным героем, японский народ, соблазненный вашим славным примером, станет подражать вашим вкусам, вашим нравам, вашим идеям...
-- Нет, -- сказал Иорисака. -- И еще раз: нет!
XXVII
От носа до кормы и от спардека до трюма -- острый и пронзительный звук японских труб подавал сигнал: "К бою готовься!" Иорисака Садао, подняв люк, вошел в заднюю башню.
-- Смирно!
Унтер-офицер, вытянувшись, взял под козырек. Люди повернули к начальнику двенадцать почтительно улыбающихся лиц.
-- Вольно! -- скомандовал Иорисака.
И он приступил к краткой, но подробной проверке.
Башня представляла собой низкую камеру, без дверей и окон, шестиугольное помещение, длиной в десять метров, шириной в восемь, покрытое толстой сталью. Казенные части двух огромных орудий заполняли три четверти пространства; остальное было занято люльками, прицельными и зарядными аппаратами, подъемными механизмами, трубами гидравлическими и сжатого воздуха, электрическими проводами и всей железной, медной и бронзовой путаницей, которая необходима для управления двумя морскими пушками самого крупного калибра. Шесть лампочек накаливания окутывали каждую деталь этих механизмов дробящимся и резким светом без теней. Дневной свет придавал только голубоватый оттенок, проходящий сквозь кольцеобразное отверстие двойной амбразуры, между броней и телом орудия.
Иорисака Садао обошел оба замка, пристально осматривая каждую мелочь и глядя в лица команды. Потом, дойдя до середины лесенки, он поднялся на ее три ступеньки и сел на командное сиденье. Его голова таким образом была выше блиндированного потолка, который над ней образовывал как бы каску, тоже блиндированную. Защищенный таким образом от неприятельского огня, Иорисака Садао видел все "поле" сражения через три отверстия, оставленных в его блиндаже-каске...