Было утро. Прошел дождь. Серое небо еще цеплялось обрывками туч за вершины холмов. Разноцветная зелень сосен, кедров, камфорных деревьев и кленов казалась более свежей под этим плащом из влажной ваты. Розовый снег на вишневых деревьях светился нежнее. И на горизонте, на фоне низких облаков, кладбища, возвышающиеся над городом, отчетливее рисовались надгробными плитами, омытыми дождевой водой. Только крыши домов, все такие же коричневые и голубые, неясно смешивались, без теней и бликов, вдоль побережья. Недоставало солнца их мутным черепицам.
-- У пейзажистов, -- подумал Фельз, -- в общем, те же радости, что и у нас. Удовольствие писать эту влажную весну подобно удовольствию писать лицо шестнадцатилетней девушки, которая накануне выплакала свое первое любовное горе...
Он отошел от иллюминатора и сел за рисовальный стол. Несколько эскизов лежали на нем. Он перелистал их.
-- Ба! -- пробормотал он.
Он отбросил эскизы.
-- Когда-то у меня был талант. У меня осталось его еще немного, очень немного...
Он окинул взглядом стены, отделанные редкими породами дерева. Каюта была роскошно и умно устроена, так что на небольшом пространстве было собрано все для утонченного комфорта.
-- Тюрьма, -- сказал Фельз.
Не поднимаясь, он повернул глаза к иллюминатору.
"Вот я в экзотическом и красивом городе, посреди народа, который борется за независимость... Срединной империи... У народа которого он в свое время перенял так много!.. И что он теперь улучшает даже в экзальтации сражений.