Добрейший отец хотел таким образом скрыть от его взора виселицу. Но Тома уже все понял, заметив прямо впереди шествия своего собственного "Горностая", отшвартованного четырьмя швартовыми у самого берега.
-- Эге! -- вскричал он невольно громче, чем того хотел. -- Не на своей ли собственной грот-рее я сейчас запляшу гугенотскую пляску, подобно стольким испанцам на той неделе?
-- Так точно, сударь, -- ответил палач, заговорив впервые.
Он подумал, что осужденный спросил именно его, и, будучи по природе учтивым, не видел, отчего бы ему не ответить. К тому же Тома поблагодарил его кивком головы.
-- Ей-богу! -- молвил он, глядя и нимало не бледнея, на упомянутую грот-рею, к ноку которой помощники палача принайтовили уже тали. -- Не скажу, чтобы это мне не понравилось. Итак, в это последнее путешествие я отправлюсь, как приличный путешественник, -- из собственного моего дома!
Он все смотрел на грот-рею, как ни старался его отвлечь капеллан.
-- Ей-богу! -- повторил он, смеясь с великолепным презрением. -- Не бывал я на таком празднике, в таком прекрасном месте, на такой высоте...
Но, произнося последние слова, он вдруг вздрогнул, и глаза его расширились. Из глубины его воспоминаний ему припомнилась малуанская колдунья, одно из ужасных предсказаний которой уже сбылось. И ему снова почудился старый дребезжащий голос, доносившийся к нему сквозь время и пространство, чтобы опять повторить ему, Тома, перед самой виселицей, непонятную тогда, теперь же значительную и грозную фразу:
"Ты кончишь очень высоко, очень высоко, выше, чем на троне..."
С этой минуты он до конца шел задумчиво, с опущенными глазами. И несколько раз с великой и мучительной горестью пробормотал он имя Луи Геноле...