Тома, смеясь, как он умел смеяться, во все горло и с торжествующим лицом, широко разевая рот и скаля зубы, сказал Луи:
-- Не правда ли, этот корабль также попадет в наши лапы, как тот, набитый золотом, галион?
Луи кивнул.
-- Да! -- сказал он. -- Но на этом корабле не такое золото, чтобы нас обогатить.
-- Конечно! -- ответил Тома, продолжая смеяться. -- Скорее он разбогатеет, если, паче чаяния, ограбит нас!
Он захохотал еще громче, затем подошел к малуанским канонирам, возившимся над картузами и снарядами.
-- Живо! -- крикнул он. -- Давайте залп! Затем хватайте все топоры, пики и палаши! Я вам отдаю на растерзание этого голландца, ребята! Берите его!
Но, говоря так, он думал, что обращается к своим недавним флибустьерам или к прежним корсарам; и те, и другие с одинаковой радостью сражались вдесятером против ста, и те, и другие одинаково готовы были или победить, или погибнуть. Но теперешний его экипаж был другого рода: хорошие ребята, правда, и малуанцы, но все же они мирные ребята, торговые, а не военные моряки. Поэтому, когда Тома предложил им взять на абордаж корабль втрое больше, чем фрегат, они заколебались.
И Тома заметил их колебание. Одним прыжком отскочил он к груде абордажных сеток и, прислонившись к ней спиной, оглядел всех своих матросов. Два стальных пистолета блестело в его вытянутых руках.
-- Собаки, трусливые собаки! -- завопил он, страшный в своей ярости: -- Слушайте меня! Вы беднее Иова, -- я богаче Креза. У вас здесь, кроме собственной грязной шкуры, ничего нет, -- у меня, в капитанском рундуке, семьсот тысяч ливров золотом. Ваши жены и девки в тепле, в ваших деревнях, -- моя здесь, со мной, а кругом свищет картечь! Однако это я только что пожелал вступить в этот бой, в котором лично я ничего не могу выиграть и могу лишь все потерять. Но теперь вы будете драться, клянусь в этом своим кровавым флагом, который вьется там! Собаки, трусливые собаки! На абордаж! На абордаж, или я, я сам, вот этими руками...