И прежде даже, чем нанести, согласно этикету, визит господину д'Ожерону, по-прежнему управлявшему от имени короля Тортугой и побережьем Сан-Доминго, Луи Геноле отправился с визитом к Тома Трюбле.
Тома Трюбле, или Тома-Ягненок, ждал этого посещения, стоя у выхода к трапу и топая ногами от нетерпения. Он еще издали заметил приближение своего бывшего помощника, и сердце его билось, так как он не переставал горячо любить его. Как только Луи Геноле взобрался по трапу, он схватил его и стал обнимать и целовать изо всех сил. Так что у того дух захватило, и он даже не сразу мог вскрикнуть. Наконец он вскрикнул. И не без причины! Тома, этот Тома, которого он снова видел, не был больше прошлогодним Тома. Тома, переменившийся с головы до ног, производил впечатление родовитого вельможи, в шляпе с тройным галуном и гигантским красным пером, в пышной одежде из синего бархата, шитой золотом по всем швам; эта одежда спускалась ему ниже колен. В довершение всего два невольника-метиса в костюме ливрейных лакеев, точно две тени, следовали за упомянутым вельможей. Разинув рот, Луи разглядывал своего бывшего начальника. И для первого приветствия у него не нашлось сказать ничего другого, как:
-- Тома, ты великолепнее и наряднее, чем в Светлое Воскресение.
-- Ба! -- молвил Тома, хохоча во все горло. -- Разве ты не знаешь, брат мой Луи, что в твое отсутствие, -- которое, видит Бог, показалось мне длиннее сорока постов, вместе взятых, -- я, Тома, стал очень богат и очень славен? Ты только послушай! Адмирал флота, генерал армии, губернатор города... словом, чуть ли не принц или король!.. Я всем этим был!.. И доказательство тому -- мое монаршее знамя, которое еще развевается вон там... Взгляни!.. Да, всем этим я был, брат мой Луи: император, почитай! Но люблю тебя тем не менее от всего сердца!
Он снова обнял его, -- с такой нежностью, что добрый Геноле, затисканный и зацелованный, почувствовал, что все беспокойства и сомнения покидают его сердце.
-- Итак, -- сказал в заключение Тома, развернув от начала до конца свою изумительную повесть, -- итак, город был, можно сказать, взят, я же лежал недвижим и более чем наполовину мертвый. Тогда-то, брат мой Луи, поверишь ли, девка сама, хоть я и был в ее власти, не только меня не прикончила, как я бы, наверное, сделал на ее месте, но перевязала мои раны! Мало того: перевязав их, она стала меня лечить, ухаживала за мной, глаз не смыкала, пока я спал и бредил, -- одним словом, вылечила меня... И клянусь тебе, что никакая сиделка или сестра милосердия не была бы так искусна и внимательна! Так что вот как дела теперь обстоят: все худое между нами позабыто, и воцарилась любовь.
-- Бог ты мой! -- пробормотал изумленный Луи Геноле.
Он невольно перекрестился. Приключение казалось ему и необычайным, и непонятным; что-то тут было нечисто...
-- А добыча, ты себе и представить не можешь! -- продолжал корсар. -- Ею нагрузили, кроме "Горностая", еще восемь больших судов, захваченных нами в самом порту Сиудад-Реаля, из которого они не посмели выйти -- трижды глупые трусы! -- боясь, что наш фрегат настигнет их в открытом море. Из этих-то восьми кораблей четыре самых прочных и лучше всего построенных были специально предназначены для металла, как в слитках, так и в чеканке. Серебром нагрузили целых три корабля, золотом, камнями, кружевами и дорогими тканями -- четвертый. Наш венецианец Лоредан, парень догадливый, захватил среди багажа свои большие весы, которые нам очень пригодились... Брат! Чистое золото весило двадцать тысяч шестьсот марок [ марка того времени весила около двухсот грамм ], серебро -- шестьсот тысяч, даже больше! Я уже не говорю тебе о какао, кошенили, кампешевом дереве, разной мануфактуре, муке, оливковом масле и об отличном вине, которого мы забрали восемьсот бочек и которое, конечно, очень помогло мне вернуться к жизни, так как в течение всего грабежа я, как уже говорил тебе, был почти что при смерти, и подруга моя, Хуана, ни днем ни ночью не отходила от моего изголовья. Однако же это не помешало Флибусте поступить по отношению ко мне благородно: старый товарищ Краснобородый, вице-адмирал флота и генерал-лейтенант армии, а стало быть, главный после меня начальник, заявил в совете во время дележа, что ввиду блестящей победы, мною подготовленной и одержанной, а также ввиду тяжких ранений, полученных мною в бою, недостаточно вознаградить меня пятью долями, причитающимися мне по договору; и что он, Краснобородый, полагает справедливым уделить мне еще пять. Что все и одобрили громкими криками. Так что в день моего выздоровления, -- а мы уже тогда две недели как вернулись в Тортугу, -- несколько человек явились ко мне с торжественным визитом и выкатили мне три славных бочонка, полных золота, а в этих бочонках побрякивало и позванивало семьсот двадцать шесть тысяч французских ливров, да, кроме того, поднесли еще мешочек с такими жемчугами и драгоценными камнями, каких нет и у его величества нашего короля! С этого дня Хуана носит на шее ожерелье из тридцати бриллиантов. Господин д'Ожерон, как только увидел эти бриллианты, так сейчас же предложил мне за них, если я соглашусь их продать, тридцать тысяч экю!
-- Бог ты мой! -- восторженно повторил Луи Геноле.