-- Будет! А я тебе говорю -- что-то есть.
-- Да нет же.
-- Есть! И, разрази меня Бог, по-моему, нам с тобой нехорошо таиться друг от друга.
-- Ладно, -- сказал Геноле. -- Если ты так дело повернул, так я тебе расскажу. Потом сердись, если хочешь. Со мной то, что, по-моему, все это предприятие негоже для добрых католиков. Тома, капитан... послушай... и после сам поразмысли: мы с тобой честные и добрые католики, так что мы тут делаем в компании с этим англичанином, нехристем, наверное, и гугенотом, если не хуже? Зачем нам гнаться за испанцами и драться с ними, добрыми и честными католиками, как и мы, и подданными короля, у которого с нашим королем сейчас дружба. Порядочное ли это дело? А потом кто для нас, малуанцев, привычные враги? Кто поклялся в случае, если им удастся захватить наш город, не оставить в нем камня на камне, чтобы отомстить за все поражения, которые они терпели при своих набегах на нас? Ты знаешь кто, Тома? Это англичане, а вовсе не испанцы. И раз ты требуешь, я тебе скажу откровенно: не нравится мне видеть у себя на траверзе английское судно в дружбе с нами.
-- Терпение, -- сказал Тома Трюбле. Он налил себе и своему помощнику две полные чаши того рома из сахарного тростника, который продается по всей Америке и которым они запаслись в Тортуге.
-- Терпение! -- повторил он. -- Сперва выпей-ка это!
И сам опрокинул свою чашу.
-- Луи, милый мой, -- начал он, -- я не сержусь и с тобой согласен. Англичане? Ты думаешь, я их больше твоего люблю? Придет их черед, будь покоен, служить мишенью для наших пушек. Но пока что же делать, как не стараться прежде всего обогатить нашего арматора и самим обогатиться. Теперешний наш поход нам в этом поможет. Не все ли нам равно, будут ли такие-то гугенотами, а такие-то католиками, эти врагами, а те друзьями, раз у нас есть против них каперское свидетельство, по надлежащей форме составленное? Эх, будь что будет! И пусть скорее наступит день, когда мы сами будем арматорами, судовладельцами, вольными поступать, как нам заблагорассудится, и драться, с кем пожелаем!
Он снова наполнил обе чаши. Но Луи Геноле пить не стал.
-- Ну, что с тобой еще? -- опять спросил Трюбле. -- Говори, приятель, и облегчи свое сердце!