-- В тот же месяц, -- ответил Геноле. -- Ты видишь, это верно были "они", стирали, должно быть, ее саван при лунном свете... Теперь вот что я тебе скажу, и это ты запомни, Тома Трюбле, капитан! Конечно, я был в ту пору клоп, да еще, пожалуй, самый несмышленый на нашей улице, а все-таки, услышав русалочий "плюх, плюх, плюх", я помню, что, как и сейчас, ощутил между лопатками и оттуда сверху донизу, по всей спине... холод, который пронизал меня вдруг до мозга костей, такой холод, что зимняя изморозь после него показалась бы горячими угольями... Да! Вот так и в то утро, в утро нашего прихода к Тортуге, как только я увидел этого Бонни Краснобородого, да разразят его Господь и святые угодники... и каждый раз, как после того дурного утра, этот самый Бонни Краснобородый всходил к нам на корабль-так вот опять, так же ясно, я снова почувствовал тот же страшный холод, не забытый мной с самой той русалочной ночи, тот же холод смертного греха или смерти, тот же холод осужденной души и погибели. Тома, Тома! Все это приведет к большой беде!..
Тома Трюбле снова дважды перекрестился. Он думал.
-- Ба! -- сказал он наконец. -- Будь что будет! Все-таки разница большая между русалками -- опасными, как всем известно, привидениями, до такой степени, что никто никогда не мог их увидеть и остаться в живых, и тем, про кого ты говоришь, -- человеком из мяса и костей, который каждый день видит много всякого народа и никому не причиняет этим вреда.
-- Как знать! -- сказал Луи Геноле. -- Если предположить, что это злой дух и что всюду, где пройдет, он оставляет как бы некое проклятое семя, то, может быть, это семя не сразу произрастает.
-- Луи, -- сказал Тома, -- ты очень набожен, я за то тебя люблю. Но здесь мы не у себя и, кроме как в наших краях, где бродят колдуны-оборотни, никогда, никто и нигде не встречал злых духов, которые бы жили настоящей жизнью. Тем паче злых духов, которые бы принимали вид честных капитанов-корсаров, с кораблями, пушками и командой, ищущих помощи и союза для захвата добычи, им самим непосильной.
-- Ладно! -- сказал Луи Геноле. -- Я буду рад, если ошибался, и буду рад, если от Краснобородого нам ничего не будет, кроме добрых испанских монет.
В то время как он договаривал эти слова, отдаленный и глухой пушечный выстрел легонько качнул на киле "Горностай". В один миг капитан и помощник вскочили и выбежали из кают-компании. Пушечный выстрел был условлен между ними и Краснобородым, чтобы дать знать о выходе паташи и гукара.
Тут же матросы начали лазить по вантам среди мачт; каждому хотелось первому увидеть врага, пока еще невидимого. Но Тома Трюбле разом остановил начинающийся беспорядок одной своей командой, крикнув полной грудью:
-- Боевую тревогу пробить!