Кожаная шапка с длинными лентами описала на вытянутой руке две почтительные кривые -- по одной на каждое из произнесенных имен, -- и снова водрузилась на рыжем и курчавом парике Тома Трюбле. Тома Трюбле, уважив мертвых, почитал неприличным продолжать свое приветствие живым.
Арматор, однако же, продолжал расспросы:
-- Тома, сынок, расскажи подробнее! Что это был за Голландец?
Тома Трюбле энергично тряхнул головой:
-- Паршивец, сударь! Гильом Морван, как его увидел, вообразил, что это какой-нибудь купеческий корабль, благо они, желая действовать исподтишка, припрятали батарею под парусину. Мы тогда бросились их догонять. И на расстоянии, как бы сказать, двух мушкетных выстрелов, на паршивце отдали каболки, которыми был принайтовлен парус, и открыли бортовую артиллерию.
-- Ну и тогда?
-- Тогда чуть было не вышло дело дрянь: потому что Гильом Морван не зарядил наших орудий, кроме двух погонных пушек. Да, вдобавок, у того были восемнадцатифунтовые, и числом двадцать четыре [Тома Трюбле объясняет на сокращенном морском жаргоне, что голландский фрегат был вооружен восемнадцатифунтовыми пушками -- пушками, стреляющими ядрами весом в 18 фунтов, -- и что пушек этих было 24, то есть по 12 орудий с каждого борта, тогда как "Большая Тифена", значительно более слабая, несла на себе всего 16 пушек, стреляющих 12-фунтовыми ядрами, то есть имела по 8 пушек с каждой стороны. До последних времен парусного флота сохранялся обычай обозначать пушки не их калибром, в сантиметрах или миллиметрах, как это делается теперь -- 305-миллиметровые орудия, а по весу снарядов, выраженному в фунтах.], что давало ему двенадцать выстрелов по правому борту, против наших восьми, да еще двенадцатифунтовых. Ну, тогда понятое дело...
-- Продолжай, сынок.
-- Нас порядком потрепали, сверху донизу, сударь. Я к самому важному бросился, стало быть к орудиям, чтобы вытащить пробки [Пробка -- деревянная втулка, прикрывавшая пушечное жерло для защиты дула от дождя и пыли.], изготовиться, зарядить, и все... А тем временем Голландец нам влепил два бортовых залпа, да так метко, что когда я снова выбрался на шканцы, то увидел, что нам срезало брамселя и фор-марсель. Наши начали сдавать. Иные попрыгали в люки, чтобы спрятаться в трюме. А один дурной... нет нужды его называть, чтобы не позорить его семью, так как он малуанец... один дурной, стало быть, теребил фал для спуска флага [Спустить флаг -- сдаться.]. Первым делом я двинулся к нему и строго с ним поговорил пистолетной пулей в голову... Так уж нужно было... верно говорю...
-- Хорошо, милый мой. А дальше?