Тома Трюбле, оставшись один на палубе, поднял сначала глаза, чтобы самому посмотреть на то, что он назвал скорым и справедливым судом. В таком положении и застал его Луи Геноле, в свою очередь возвратившийся с призового судна, на котором сменил, как должно, команду.
Гнев Тома походил на те спокойные реки, уровень которых поднимается понемногу, незаметно для глаз, и которые, однако же, вздуваются сильнее, чем стремительные потоки, и, наконец, разливаются с большей яростью и заполняют землю широко и надолго. Так и теперь, гнев Тома Трюбле продолжал усиливаться и расти, хотя всякий признак мятежа уже испарился. И когда Луи Геноле, подойдя к нему, счел наилучшим выразить свое одобрение словами:
-- Конечно, ты правильно поступил!
Тома ответил ему только каким-то глухим рычанием:
-- Молчи!
И помощник замер рядом с капитаном, не смея дышать. Лишь спустя долгий промежуток времени, Тома, обуздав свою ярость, смог произнести несколько слов, обращаясь к Луи:
-- Как ты думаешь? Не лучше ли было бы повесить их дюжину?
-- Брось! -- сказал Луи. -- У нас всего-то сто человек. К тому же они храбро сражались сегодня и заслуживают снисхождения. Не забудь, что они бунтовали не против тебя.
-- Черт возьми! -- закричал Трюбле, -- Если бы это когда-нибудь случилось, то я бы вот этой самой рукой поджег бы крюйт-камеру.
-- Ладно! -- одобрил Геноле спокойно. -- Однако же как ты решил относительно раздела добычи? Видишь, флибустьер подымает паруса и направляется сюда.