-- И вы правы, -- сказал Мале. -- Это по крайней мере менее унизительно и менее глупо.
Фьерс выпил.
-- Нет ничего глупого, -- сказал он, снова наполняя стакан. -- Есть различные умы и различные люди. Я люблю это, -- он ударил пальцем по бутылке, которая зазвенела, -- и это, -- он затянулся папиросой, -- это для меня. Мевиль предпочитает темные или светлые волосы, зеленые или карие глаза, розовые или смуглые груди -- это для него. Вы, мой дорогой, находите удовольствие в том, чтобы собирать налоги, управлять банками, размещать займы, -- это для вас. Одно стоит другого. Нет ничего глупого.
-- Пусть, -- сказал Мале. -- Но слушайте меня, г. де Фьерс: рано или поздно турецкий табак покажется вам безвкусным и вино поддельным. Рано или поздно вы увидите, ваш Мевиль оставит свой кортеж розовых, смуглых, фиолетовых женщин и сядет в кресло на колесах для паралитиков. Тогда как я никогда, -- слышите? -- никогда не перестану находить наслаждение в моей жизни, полной труда и борьбы, потому что она согласна с тем, что есть самого сильного и самого здорового в человеке: с инстинктом борьбы -- инстинктом самосохранения. Черт возьми, вы меня заставили философствовать. Философствовать, меня!
Он разразился смехом и встал. Сквозь доходившие до полу окна, на террасу падал из игорной залы свет ламп и доносился звон пиастров.
-- Господин де Фьерс, -- сказал внезапно Мале, -- сегодня я хочу вас посвятить в мою жизнь. Пойдемте, будем играть. Будем играть серьезно, как будто бы дело шло не о том, чтобы убить вечер, а чтобы выиграть состояние. Я вам обещаю здоровые волнения и здоровые радости, без всякой примеси нервной дрожи. Пойдемте.
Фьерс опрокинул последнюю бутылку: она была пуста. Он поднялся и последовал за Мале, не говоря ни слова. Пьяный, он всегда говорил очень мало.
Семь, восемь, девять столов покера и еще механическое баккара, всего десять зеленых столов были расставлены под электрической люстрой. Несмотря на автоматические опахала на потолке, несмотря на ночной воздух, навстречу которому были открыты все окна, было жарко, как в горне. Волосы прилипали к вискам, размякшие пластроны промачивали ткань смокингов, и движения, необходимые для того, чтобы взять или отодвинуть от себя ставку, вызывали на лице пот и гримасу страдания.
Мале прошел через зал. Его твердые шаги были в противоречии с этим местом, где все цепенело от духоты. За последним столом один из игроков поднялся, и Фьерс с удивлением узнал Торраля. Инженер играл редко и только для того, чтобы проверить с картами в руках свою любимую теорию вероятностей. Вероятно проверка была закончена, потому что он отказался сесть снова. Его партнерами были Ариэтт, Абель и один немец, по имени Шмидт, крупный торговец мукой. Вице-губернатор приветствовал своим тихим голосом вновь прибывших, и адвокат, лимонно-желтый, как всегда, изобразил в честь их на своем бритом лице угрюмую улыбку.
-- Г-н де Фьерс будет играть, и я вполовину с ним, -- заявил Мале. -- Господа, имейте в виду, что мы будем биться серьезно.