Но Гафнер меня не покинул. Он хотел быть представленным моей подруге. Нет, не потому, что он заинтересовался ею: просто он, джентльмен, не мог поступить иначе.
И только тогда я заметил, что ничего не знал о нем, даже его имени. Он засмеялся и представился: Рудольф Гафнер, иностранец. Больше он ничего не сказал. Но я всегда находил смешным обыкновение знакомящихся людей тщательно сообщать вам о ремесле, рабами которого они являются, и о местонахождении постели, в которой некогда их родили. Как будто есть тут чем похвастаться.
Мы вместе закусили раками у Мерс. Вы, наверное, знаете эту пивную в английском квартале. Я в первый раз услышал, как он беседует. Его разговор был необычайно очарователен, но не потому, чтоб он сыпал остротами и каламбурами, не потому, чтоб он высказывал особенно глубокие мысли. Но в его разговоре было замечательное изящество, легкость, поэтическая мечтательность, мельком бывала брошена интересная мысль, смущающий вас парадокс, возвышенная и новая идея, неожиданная, но не кажущаяся дерзкой нескромность, и всегда чувствовалось в его мысли нечто неизвестное, нерасшифрованное, нечто, что было выше вас.
Это была беседа призрака, который был бы поэтом, философом и человеком. Впрочем, я не собираюсь дать вам о нем исчерпывающее представление. Все, что я рассказываю о нем не больше походит на него, чем гримаса гориллы на улыбку Джиоконды.
Почти сейчас же он нас оставил, я говорю почти сейчас же, потому что так мне тогда показалось. В действительности же мы пробыли с ним до вечера.
Он ушел, чтобы покурить перед тем, как переодеваться к обеду. Так он объяснил нам. Обедал он в городе.
-- У кого? -- спросил я нескромно. Мне даже и в голову не пришло, что меня это не касается.
-- У госпожи Б., -- ответил он, без заминки назвав имя, которое в тот день произносилось многими, и -- уточнил: -- У той, которая только что дралась.
Он ушел, уговорившись увидеться со мной вечером. Сейчас же, по его уходе, я убедился, что мисс Рус безумно влюбилась в него. Она видела его в первый раз и вообще была добродетельна. Тем не менее через три дня она стала его любовницей, почти насильно: он не хотел ее.
Обаяние этого человека было поистине изумительно. В первый же вечер я узнал, что обе женщины дрались из-за него. Он мне сообщил об этом совершенно откровенно и не хвастаясь. Он вовсе не был нескромен, но мы двое все-таки уже составляли одно целое. В этот первый вечер он принял меня у себя в курильне опия, святилище, в которое он не допускал никого.