Рядовой Венест ехал почти в голове колонны, в двух шагах позади капитана Седберга. Он уже чувствовал себя раскисшим и измотанным. Даже теперь ему было трудно примириться с мыслью, что удовольствия, которые он получил в Додж-Сити, были так мгновенны, что они остались позади, а он возвращается или к индейцам, или к ненавистному желто-красному однообразию и скуке форта Рено.
Он слышал, как Седберг о чем-то говорит со следопытом, и ему были ненавистны они оба, ненавистно все, что было связано с этой бесконечной, плоской, унылой равниной. Он мечтал о том, чтобы, если они действительно найдут индейцев, Седберг погиб, умер в таких же страданиях, какие испытывает сейчас он, Венест. Его раздражал глухой голос следопыта и певучий индейский акцент, с каким он говорил Седбергу:
– Эти шайены, клянусь богом, все до одного скверные люди. Они дерутся, как черти, как дикие кошки. Я думаю, если мы найдем их, надо идти осторожно-осторожно, как мышь в темноте, когда она чует кошку.
– Твое дело найти их. Только и всего. Найди их и предоставь уж мне самому решать, что делать с ними дальше, – сказал Седберг.
– Верно, верно. Только я думаю, господин капитан, надо очень осторожно…
Они ехали, ехали бесконечно долго. Трава вокруг них была высокая, темная, мокрая. Лаяли койоты, заслышав топот мулов. Один раз солдаты врезались в стадо перепуганных бизонов. Кавалеристы проезжали мимо проволочных изгородей, уже разделивших прерии на участки, и временами перед ними вставали черные пятна амбаров и домов с закрытыми ставнями. Иногда во мраке слышались ржанье лошадей, топот испуганного скота, а поднявшись на холм, они видели внизу печальный отблеск потухающего костра и неподвижные фигуры спящих ковбоев, лежавших вокруг него, точно спицы колеса. Но ни отряд, ни патрули, растянувшиеся на пятьсот ярдов по обеим сторонам отряда, нигде не обнаружили каких бы то ни было следов индейцев; не было ни пылающих ферм, ни зарева в небе от их костров.
Ночь проходила, а полусонные солдаты всё ехали, свесив головы, изредка только открывая рот, чтобы выругаться, и снова погружаясь в мрачное, как ночь, молчание, которое нарушалось только непрерывным топотом копыт. И это продолжалось, пока небо из темно-синего не превратилось в чернильно-черное, а затем не начался угрюмый и мглистый рассвет.
– Зря маемся, – сказал Пит Джемисон.
Спустя минуту он повернул мула и, стоя на стременах, поднеся к ушам ладони, принялся слушать. Седберг подал солдатам знак остановиться, а оба патруля нерешительно подъехали в полумраке.
– Кажется, я слышу очень странный шум, – глупо ухмыляясь, заявил следопыт, вертя головой из стороны в сторону. – Кажется, я что-то слышу.