Остальные – мелкие фермеры и ранчеры, железнодорожники, рабочие скотопригонных дворов, адвокаты, доктора, портные и торговцы – сбежали. А оставшиеся горели нетерпением выступить, стремясь оправдать свое поведение. Они толпились перед «Аламо» и то вскакивали в седла, то спешивались, открывали и закрывали затворы ружей, пересчитывали патроны и требовали от Мастерсона, чтобы он повел их наконец на поиски индейцев.
Мастерсон сообщил об этом в форт Додж, считая, что если ополченцы все-таки выполнят свое решение, то лучше, если при них будет войсковая часть. Полученный им ответ был, в сущности, отказом: полковник извещал, что у него больше нет солдат, которыми он мог бы располагать для этой цели, что рота пехотинцев на мулах выступила накануне, что две другие роты патрулируют железную дорогу, а четвертая рота несет охрану в окрестностях самого Додж-Сити; гарнизон же форта Додж не может покинуть Додж.
Если гражданское население настаивает на том, чтобы отправиться на поиски индейцев, им придется сделать это самостоятельно.
«Черт бы взял всех этих военных!» – подумал Мастерсон без ненависти, но в гневе, что ему одному придется нести ответственность за этот сброд, за ополчение и его бессмысленную, упорную жажду убивать индейцев. Под тем или иным предлогом он откладывал выступление отряда с девяти часов до десяти, а затем и до одиннадцати. Насмешки и издевательства окружающих удерживали ополченцев, и они не расходились.
– Или вы дадите приказ о выступлении, Бат, или мы – клянусь дьяволом! – отправимся без вас, – заявил шерифу один из скотоводов.
Минут десять спустя после этого требования ковбой Калли Риджвуд промчался на взмыленной лошади по Фронт-стрит. Он остановил лошадь и, размахивая руками, заорал во все горло:
– Они стояли лагерем у реки к западу от Форда! Через час они будут здесь!
Теперь уже ничем нельзя было удержать ополченцев, и Мастерсон понял это. С гиком, с криком разряжая в воздух ружья, пронеслись они по Фронт-стрит, пересекли железную дорогу и поскакали на юго-восток.
Они мчались во весь опор в течение часа, не теряя из виду реки. Мастерсон уговорил их сделать остановку. Он знал, что если не дать отдыха лошадям, то ополченцы не смогут не только атаковать и сражаться, но даже преследовать и отступать. Больших трудов стоило ему держать их в узде. Спешившись на крутом берегу, они смеялись, орали. Один из приказчиков был бледен, точно его одолевала тошнота, кое-кто из техасских ковбоев поджал губы, на их лицах проскальзывало сомнение, но остальные хохотали и хвастались, слушая россказни плечистого бродячего ковбоя с шрамами на лице, по имени Сеттон, о том, как он убивал индейцев – несметные тысячи индейцев – и какие у них жалкие, трусливые душонки. А его низкорослый сотоварищ неизменно поддакивал: «Да-да, истинная правда, провались я на этом месте!»
Ополченцы пробыли здесь около десяти минут, а когда стали садиться на лошадей, то внезапно увидели индейцев.