-- Это награда за трудность подъема на вашу дачу! -- говорил он.
Я не помню, когда А. П. в первый раз пришел к нам. Оттого, вероятно, не помню, что А. П. бывал тогда у нас в доме очень часто, и память слила отдельные черты этих посещений в одно общее впечатление. Моя жена любила скульптуру и урывками занималась лепкой. Ей захотелось вылепить бюст Антона Павловича, и она просила разрешения снять с него для этой цели фотографию. Чехов охотно дал свое согласие, и в одно прекрасное утро операция эта была произведена над ним у нас на балконе. Снимал Антона Павловича наш случайный квартирант, искусный фотограф-любитель, ветеринарный врач из Харькова г. Венедиктов. Чехов отдался во власть фотографа и безропотно слушался распоряжений жены и г. Бенедиктова. Последний снял Чехова несколько раз: для целей лепки нужен был "фас" и "профиль" лица. С этих негативов г. Венедиктов сделал жене два чудесных кабинетных портрета А. П. Он был снят "по-домашнему", в пиджаке, в мягкой летней рубашке со шнурком вместо галстука под отложным мягким воротником.
Жена приступила к работе. Антона Павловича заинтересовала техника лепки, и он стал заходить к нам смотреть, как работает жена и как подвигается вперед дело. Заметив, что жена пользуется его посещениями, чтобы исправлять сделанное за глаза по живой натуре, Антон Павлович сам предложил ей себя в натурщики и назначил время, когда будет приходить для сеансов. Вскоре Антон Павлович совсем освоился у нас, забавлялся с детьми, засиживался, иногда оставался обедать. Во время сеансов читал газеты или беседовал с нами. Тогда в "Русской мысли" печатались его очерки Сибири (Главы книги Чехова "Остров Сахалин" печатались в журнале "Русская мысль" -- в 1893 г., No 10 -- 12, и в 1894 г., No 2, 3, 5 -- 7), откуда он недавно возвратился. А. П. много рассказывал о своем пребывании в Сибири и технических приемах исполненной им работы об этом путешествии. Как-то затеялся разговор о художественном творчестве, и я спросил Антона Павловича, какой психологии творчества подчиняется он сам? Пишет ли людей с натуры, или персонажи его рассказов являются результатом более сложных обобщений творческой мысли?
-- Я никогда не пишу прямо с натуры! -- ответил Антон Павлович.
-- Впрочем, это не спасает меня как писателя от некоторых неожиданностей! -- прибавил он. -- Случается, что мои знакомые совершенно неосновательно узнают себя в героях моих рассказов и обижаются на меня!
И он рассказал, как однажды в Москве, в хорошо знакомом ему семейном доме, где он часто бывал, его приняли так дурно, так явно враждебно, что он, в недоумении, должен был уйти. Как потом ему сказали, причиною такой перемены к нему в этом доме была обида. Семейство это в одном из последних рассказов Антона Павловича "узнало себя" и стало смотреть на автора рассказа как на предателя. [Речь идет о рассказе Чехова "Попрыгунья" (см. воспоминания А.С.Лазарева-Грузинского на стр. 174-177), в сюжете и в деталях которого было некоторое внешнее сходство с жизнью семьи знакомых Чехова Кувшинниковых. М.П.Чехова рассказывала, что А.П.Ленский также "узнал себя" в одном из персонажей "Попрыгуньи" - "толстом актере" - и что из-за этого рассказа прервалась дружба Чехова и с семьей Ленских. (См. М.П.Чехова. Письма к брату А.П.Чехову, М. 1954, стр. 138.)]
-- А я и в мыслях не имел писать портреты с этих моих знакомых! (В рассказе Чехова "Попрыгунья" (Север, 1892, No 1 и 2) было некоторое внешнее сходство с жизнью знакомых Чехова -- Кувшинниковых. 29 апреля 1892 г. Чехов писал Л. А. Авиловой: "Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в двадцатилетней героине моей "Попрыгуньи" <...>, и меня вся Москва обвиняет в пасквиле. Главная улика -- внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор и живет она с художником". М. П. Чехова рассказала, что артист А. П. Ленский также узнал себя в одном из персонажей "Попрыгуньи" -- "толстом актере". Из-за этого прервалась и дружба Чехова с семьею Ленских. Подробнее об этом инциденте см. в восп. Щепкиной-Куперник, с. 248 -- 250) -- заключил Антон Павлович.
Как-то я сказал Антону Павловичу, что в Ялту приехал Оболенский и очень хочет с ним познакомиться.
-- Какой Оболенский? Леонид? -- спросил Чехов.
-- Да, Леонид Егорович!