Горе разве свое покажешь, округ чужие, я один деревенский. Разве поймут? Теперь война побратала.
Так, сказывают, от начала положено. Сперва, как лес, стоит народ -- и кучно, и дружно. Землею кормится. А отсосал землю -- началось и к другому движение. Тут война, тут революция и всякие времена.
На военном огне в единый нас брусище спаяли да этот брусок себе же на голову.
Указано прежде было, что для человека плохо, а что хорошо и для всех одно. А теперь так вышло, что для одного хорошо, другому худо, вот и мечемся. Прежде попокойнее жилось.
Обжитая дедовская изба была, всего в ней много -- и сеней, и клетей, и горница не одна. И до того обжита была -- стены, так и те разговаривали. Всюду и дух и шум слышен был.
Возьми ты осочину, при полном месяце зубом ее перекуси, солью ее пересыпь, зашей в тряпицу и носи при себе. Самое против зубов средство.
Ночью встал из гроба, монашка страхом убил, в свой гроб уложил да всю ночь над ним и читал, чтобы не рехнуться со страху. Дома наша смерть куда страшнее, чем на войне.
Бывало, дитя народится. Сперва-то, коли изба полна, будто и рад. А потом только его и видишь, когда бьешь.
Я только до шести годков над собой чужой мошны не чуял. А с семи и по сию пору был я чужой со всеми потрохами своими. Теперь вот посмотрю, каков я без хозяина буду.
Мы столковаться-то времени не имели. Посмотреть кругом -- так все свою связь имеет. Только простой народ ровно просо на крыше: кака хошь мала птица повыклюет.