На перинке офицерик,
Словно барышня, лежит
Самовар ушел,
Целый полк пришел,
Офицера денщичок
Под кроваткою нашел.
Сидит весь белый. Я, жалеючи, тихонько фуражку в руки да было за дверь. А он мне: "Постой, ты,-- говорит,-- теперь враг мой, если станут убивать, стрелять не буду. На вот оружие",-- и револьвер отдал. Смотрю, и карточки поснимал. И жаль мне его, и как звать-то, кроме "благородия", позабыл. Так молча и ушел.
Мой здорово сперва побушевал, не поверил, что ли. А потом заплакал и ушел. Вот вторая неделя нет его. Видно забили его где-нибудь.
А наш с газетой прибежал, веселый: я, говорит, рад больно. Мы было сперва-то и поверили, все с им делили. А потом из других частей посоветовали, и мы и убрали его, засадили до поры. Хороший-то хороший, да все кровь чужая.
У нас двое было, чисто быки, мясные такие да грубые. Эти как узнали, что царя нету, так уж матюшили сперва, матюшили, а потом перепились боровами с горя. Мы их и заперли до просыпу. Куда нам таких в новой жизни, и не придумаешь, самое злое в голову лезет.