Словно волк был, волосом зарос, скитался тощий по вражьим местам, и собаки гоняли.
Иду лесом, темно и холодно чего-то, хоть и лето на дворе, и звезды чистые. Иду, пожимаюсь. Собачонка по-за кустом скулит. Я цмокать, слышу, к ногам жмется и скулит. Я ее поймать норовлю, не дается, стерва. Слышу, что махонькая. Я ее ловлю, добра ей хочу -- скулит и не дается. Я так, я эдак,-- вертится, стерва... Я притаился, да как хвачу ее прикладом, да еще, да еще. И пошел дальше.
Что я детей порченых здесь перевидел. Жиденка одного -- так забыть не могу. Почитай, в час один его солдатня кругом осиротила. И матку забили, отца повесили, сестру замучили, надругались. И остался этот, не больше как восьми годков, и с им братишка грудной. Я его было поласковее, хлеба даю и по головенке норовлю погладить. А он взвизгнул, ровно упырь какой, и с тем голосом драла, бежать через что попало. Уж и с глаз сгинул, а долго еще слыхать было, как верезжал по-зверьи, с горя да сиротства...
Скачет козочка, страх в ней играет, над землей несет легче ветру. Он за ней в лес вошел, споткнулся об груду какую-то, упал, встать не в силах... Немец раненый лежит и его за груди держит, не пускает... Сопут, борются... Грызть стал немцу руки, пустил проклятый, только глазами смерти кличет... Винтовку приложил, пальнул, а у того глаза на лоб... А коза ушла, гнаться не стал. Об немца последний заряд разрядил... Обидно охотнику...
Как сбили нас кучей, что больной, что здоровый, стоим -- словно прутья в метле. Некуда податься. За мной солдат большущий, дергается что-то. Я ему -- земляк, земляк, а он мутным глазом поглядел да на меня как навалится, помер. Вот так шабёр [83]...
Как вошли мы в город -- все ничего. Жидова попряталась, и баб не видно. Заришься -- все отперто, все твое. Патрулей не делали... Зовут, сказывают: "В патруль наряжаться". Пошли. Три окна, изба деревянная... Криком старуха кричит, нас к ей подошло трое. "Что такое?" -- спрашиваем. "Грабят",-- говорит, да так чудно говорит, только что понять можно. "Кто,-- говорим,-- грабит? Врешь, старая, всюду и всюду патрули ходят"... Идем, а там двое ихних мирных из скрыни [84] одежу дергают... Я одного за загривок, да в сундук, да запирать... Так ему смерти хочу, ровно мою старуху обидел. И не ее жаль, а обидно, что, сукин сын, на своих пошел... А старуха кричит: "То мой сын, то мой сын..." А то на ее дочке женатый, да со своим братаном тещу грабят. Ну и натешились тут... Уж били мы, били, кости целой не оставили. Ах, стерва! А добро из сундука попортили... И не думали того, а попортили... У. меня эдак до этой поры вот портабак-то оттуда.
Была тут у меня собачонка удивительная, Шашка -- кличка была. Шашкой ей лапу перебили, болталась у ней лапа та, шерсть на ней огнем попаленная, глаз вытек, боевая была, от хозяина ни на шаг, и спала со мной под шинелью. А как чемодан [85] по соседству разорвало, так и она не вынесла. Как задрала она хвоста остаток, шерстку вздыбила да на трех ногах такого латата задала -- по сю пору не видно.
Дал мне приказ -- ковры ему купить -- и сто рублей денег. Я в село: ковры есть, а отдавать не хотят. Я и деньги давал -- не хотят, да и только. Я и скажи: "Не дадите -- сейчас детей стрелять буду, за ослушание начальству"... Да мальчонку за ворот... Отдали даром...
Брата убили, а я не знал. Дошел до части, спрашиваю,-- убили... Я пошел искать, сказывают -- в братской. Я крест сделал, стихи сочинил:
Спи, мой брат старшой,