Подобрали сестричку одну геройскую: молодая, а замордована до того -- даже паралич у нее. Сейчас ей ордена там, слова всякие, под стаканчик. А она настраданная, ни рукой, ни ногой, сидит молчки, как воробышек примерзлый. Они -- то, они -- сё, пьют и пьют -- и до того допилися, выскочил генерал, кричит: "Хочу в честь сестры геройской джигитовку сделать". Да на конь, да через стол сигать. Как брызнут из-за стола -- только параличная сестра сидит белая вся. И почел генерал через тую геройскую сестру на коне скакать -- раз туда, раз назад, раз туда, раз назад.
На море от тесноты темно. Посадились они кое-как. А сигналу в море идти -- нету и нету. Как выскочат к морю красные, как почнут красные стрелять по пароходам. Как почнут чертями по бережку носиться, как завоют на пароходах люди, как загорится на пароходах. А углю им кочегарики не насыпали, а воды им не дадено, теснота, скарб, ребятишки. Иностранцы сигнала не подают, с берега стрельба, и на берег выпуску не будет.
И вот вступили мы в его родной город, и к ему на квартиру. Там мама его, важная дама, сейчас меня на кухню выслала и как бы в денщики. Он-то выговаривал ей: не то, мол, маманя, времечко. А что люди не те, так не сказывал.
Мы ушли с войны, и с нами три наших офицера. До первого поезда с нами дошли, в вагончик порхнули, ручкой машут. "Куда?" -- кричим.-- "Скоро увидимся,-- отвечают,-- за родней слетаем да и обратно". Тут поезд двинул. Да они ни врагу на прибыль, ни нам на убыль.
У денщика житье особое. Спал я у него в прихожей, под вешалкой. Целую ночку к нему гости, в карты играли. Одень-раздень, одень-раздень, подай того, подай другого, то-се -- всю ночь! Днем ушлют в часть, чтобы я ему за харчи ничего не стоил. В части свой труд. Так вот из суток в сутки.
Просидели вы, говорит, задницы мужицкие на наших на золоченых стульчиках, вот мы вам шкуру-то с задов и спускаем, как бы в облегчение.
Лежал с нами один корниловец, рукавом всё хвалился: мертвая голова у него на рукаве нашита была, беды не чуял. Все храбрость рассказывал, зверства, веселился. А тут красные, а тут к нам опрос. Нас не трогают, офицеров волочат куда-то. К этой мертвой голове с опросом,-- нижний чин, говорит, такого-то простого полка. Про рукавчик ни гугу, и мы молчим до поры. Как от окошечка писарек такой рыженький, рябоватенький. "Докладаю,-- говорит,-- что он корниловец с мертвой головой, и потому,-- говорит,-- докладаю, что всю,-- говорит,-- он мою кровь насмешками распалил".
Сижу я и думаю: ладно, будет все наше. Всё приберем к рукам. А вот выйдет ли у нас такая во всем аккуратность -- и наряд, и все, как у ихних благородий? Вот он мимо меня ступает индюком, да ненадолго.
Привели в волость, сидит вроде черкеса, через грудь газыри. Мужиков -- вправо, баб -- влево, детей -- в клеть. У него кнутик-нагаечка по сапожку щелк да щелк, у него в глазах -- все, можно сказать, наши аграрные пожары горят.
По всем хатам бурею, стон стоит. К учительнице старой: "Ты сколько,-- спрашивают,-- годов здесь учительствовала?" А она больше тридцати годов здеся. Сказала. "Значит,-- говорят,-- ты и коммунистов здешних обучила, на ж тебе пенсию за то",-- и через лицо ее нагайкой.