Мне тогда превыше всего воля вольная показалася. Какого это черта волом на немца пахать, да еще и землю свою, не чужую. Ушел я в бандиты.
Будто и до нас идут немцы,-- не ждать же. Спалили добро и в лес. К ночи надошли в лес какие-то, собрали мужиков помоложе и увели. Шли охотно, чего беречь-то.
С фронта денег привез, лошадь хорошую. Тут не знай что сталося. А тут немцы в хату. Я до соседа, у того в хате немец. Сосед на коня, я на кобылу, да так второй год пройдисвитами и летаем.
"За тии гроши,-- кричит,-- я со всем семейством жилы свои тяг, не быть же тому, чтобы казать вам где, лучше я языка лишуся!" Вот ему язык и вырвали.
"Чей ты?" -- "Крестьянин".-- "Богатый?" -- "Голый я".-- "На же тебе,-- говорит,-- голый, кошель и обрез, ступай с нами в лес. Каким хочешь богам молися, только одного не забывай: голоты не обижай. Вся на свете голота одного рода. Что красная, что белая, что робкая, что смелая".
У нас из господ ходил в бандитах. Зверей всех. Особенно в городах баловал, по рынкам, по лавочкам, по еврейским семействам. Тут мы атамана сменили, тут ему допрос: "С чего и для каких причин так зверствуешь?" -- "Чтобы грому на все Европы наделать, аж до Америки",-- говорит.
Дополз я до опушки, и лесу-то всего на три поползня. А у самой опушки четверо как бы спят. Один к другому как бы щекой приникли, не по-мужескому. И ни движка, ни дышка! Я к ним,-- костер заглушённый, в золе восьмеро ног обгорелых, разутых, связанных пристроено. Чья ж это штука?
Мы больше топили врага, болото кругом, "белая русь" звалася. Тоже русский народ, да мелок и бел -- от голоду и вечной обиды. А леса, а болота, а ни пашни просто. Одно слово -- царю охота, мужику болото. Царь там для охоты всё зверям скармливал, народ же тощал с голоду.
Визгу я бабьего смерть не люблю. Настращаешь для вещей каких-нибудь, неважных, неособенных,-- так не хуже свиньи резаной баба заверезжит. Бросишь и ее и полушубок ейный.
Я подошел. "Давайте узел,-- говорю,-- помогу". Она мне узел еще и через плечо подала. Встряхнул я узел спиною, оттянуло аж до пояса. И твердо так давит. Думаю: "Никак, сапоги", а разве спиной прощупаешь? Ну, долго ли, коротко ли, сшиб я старушечку в неглубокую канавку. Сам сел на обочине, босые мои ножки ажио ноют по сапогам. Раскинул я узел, тряпки да шляпки. И одна твердыня в мякоти -- труба самоварная! Ну, что ты с такой старушкой сделать должен?