Я на вещи не обижался. Делят, обделят, еще случай будет -- мое не уйдет. Абы мне весело.
Я добрей всех был, молодой, не обижался, вещей не брал, кроме часов. Часы я любил.
Были отряды честные, служебные; были и грабители. Эти различья не делали, где много, где мало. Им бы взять, а у кого -- меж собой жители разберутся.
Квартира -- дворец. Мягкости, недотрожки, картинки, перинки. У меня мамка, бывало, над глечиком [105] плачет-разливается: разбить -- не купить. Я и перебил им все. "Прирыкайте",-- говорю.
А в укладочке в одной серебряного на роту, а в укладочке другой белья на больницу. И всё на одно кубло [106] семейное, а еще люди. Ночью стук -- что такое? Старая самая у укладочки, здравствуйте! "Не отдам!" Да иди ты к ляду, спать людям, а не казни казнить. Не послушалась, до чего к укладочкам привыкла. Пропала за укладочки, а может, ей бы еще с полгодика прожить.
"Мне,-- говорит,-- восемьдесят годов". А нам разбирать некогда: лошади же хорошие и бричка. Документы кажет,-- смотреть не стали и поехали с ним. Ночью слышим -- перхает. Утром ехать, а он скончился.
Зимой мы почти не воевали, нам нельзя, не такое мы войско. У нас военные квартиры в лесу, под крышей нас долго не терпят. Бандитов всякий гонит, если осилит. Зимой мы не военные, в своих родных хатах стоим. Придет весна, кинем домы, геройствуем.
Зимой в лесных землянках ютились, над кострами коптились дочерна.
Шуб мы к зиме наберем, на каждую спину две-три. А толк-то какой? В землянке костер, жарко, шуба коптится-вялится. У меня веселая лисья шуба до того черна стала -- все за козла считали.
Теперь ловит власть за бандитизм, прежде вольней воевалось. Летом, бывало, людей да вещи когтишь, зимой на печке кряхтишь.