Ступает, ногою заворачивает, чисто медведь на цепи. А в танце -- пером лебяжьим летает. Всю, бывало, тяжесть под музыку терял.
Такая танцорка была, пройдется, ручкой манит, платочком машет,-- всякую войну забывали коло ней.
Покрутишься с девицею, аж пот с тебя. Пять минут с ней покрутишься, словно тебя в церкви оглашали, с самого конца начало.
Невоенные у нас не танцевали, однако дамочки всякие бывали, даже и офицерские. Эти к танцам привычны и ловки, только нежны очень, как что -- визжит. Я, бывало, так нарочно на ножки ихние ступаю.
Нас на танцах офицеры всякого веселья лишали. Придут, как с честью, самых красивеньких позаберут, любезничают с ними, ажно те дурные вовсе станут. А что делать?
Устроили все, музыку приказали, всех известили и барышне на квартире сказываем, чтобы приходила. Она губкой эдак -- брезгивает. Ладно, думаем. Написали бумагу, вечером приношу: "Ввиду недоброжелательного отношения, как подозрительный элемент". Струсилась. "Что такое?" -- спрашивает. Я разъяснил. Она иссиня улыбается. "Это,-- говорит,-- у меня голова болела".
Не пускали ее к танцам родители,-- мы их и арестуй. Однако она нейдет. В чем дело сталося? Плачет, говорят.
Все наши головы на танцах поскрутили. Я у них на квартире стал и просто всякие опасности отвращал. Но вдруг просит моя блондиночка билет на проезд, ненадолго. Достал я ей разрешение -- укатила. Через недельку сестра ейная просит. Эге, думаю, да и придержал птичку под арестом и вызнал: моя-то на Дон к жениху укатила, и вторая было туда же билетика себе вытанцовывала.
Плясать -- пляши, а глаз с нее не своди. Три-та-та, а под кружевцем женишок белеется, погончиком встряхивает.