"Видывали,-- спрашивает,-- вы царя?" -- "Видали",-- говорим. "Глядите,-- говорит,-- на меня, такой он молодец живал, и может ли он противу меня?" Стал он перед нами, есаулы его под руки держат, они здоровые, а он словно осокорь [108]. В плечах у него сажень, кафтан на нем парчовый, усы вьются, зубы белые, глаза огонь, румяный -- красота. Вот это атаман был.
Что за атаман -- ни росту, ни силы. А потом поглядел, как он под пули грудь оголил, думаю: за смелость держать следует.
Я всех почти атаманов знаю, ну такого серьезного не встречал. Первое -- не по-атамански в очках. Второе дело -- не русский и никакой,-- может, цыган какой-нито. И третье, перенести невозможно, как взлютует, завыкает на "вы", словом доходит. Этак-то разве воля?
Тот атаман был ученый человек. Книги с собой возил иностранные. Бывало, тревога -- так он неспешно носа из книжки вывязит, да и на конь.
Тот атаман не просто рожден был. Отец будто у него раввин, а мать будто монашенка была. Вот он и вышел такой сумной, и думка в нем повсегда, и крови хочется, и молитву любит. Кто его знает, шалый.
"Вот я вам,-- говорит,-- всю казну на руки, все вино на руки, всю провизию на руки. За то уж руки мои. На что топора дам, то и рубите, не умствуйте".
У нашего имя крещеное не песенное больно было. Поп атаманову отцу назло скрестил. Так наш до того попов взненавидел -- из-за ихнего семени и атаманил.
Как в место, сейчас попа перед очи, допрос: как жил, как пил, чего с амвона брехал, чего за требы бирал? А народ на поповском деле плохой свидетель.
Попа нет -- сам служит. А мы чтоб стояли. Терпели мы, терпели -- да и ушли. Мы его вожжами взяли, а он нас под богов. Он-то из попов, да мы ему не прихожане.
У нас расстрига атаманил. Иноверцев не принимал, все мужиков православных. И чтобы при нем кресты сняли, и пяткой наступили,-- это у него вроде как присяга была.