Вот не знаю я, что у меня в душе будет, если она мне дитя принесет. Может, права теперь такого нет -- в заваруху народа народить. Может, ждать бы годок-другой.
"Что ж,-- говорит,-- иди, про меня не поминай. Пока жива -- перебуду, а и помру -- так не в том теперь важное. А что плачу, так слезы бабьи считать не приходится, не перечесть".
Нас в деревне, как нам на войну идти, всех переженили. Кто не вернулся, а вернулись -- наново ушли. Какое нашим бабам житье -- и обдумывать не стоит.
Бабья жизнь теперь хуже военной. Что у ней осталось? Ни детей, ни коровы, курочек -- и тех перевели. Куда ей жить, теперь не всякая разумеет. Вот и плачут.
Забираем мы у них и прядву, и жратву. Да еще и не спасибуем. Всё, мол, для всех, для мира. А баба домовая, не мирская.
Девки, девки... Нет хуже ихнего житья. От нас хороших дней ждут, а мы почти все охальники.
У нас молоденькая воевала, веселая, здоровая. Так не только приступить руками -- словам воли не давала. Сегодня -- нет, и завтра -- нет. Отвыкли руки мои лапать, тут и приглядываться научился,-- хоть и баба, а совсем как человек.
Ни одной женщине не верит и даже из женской руки пищи не возьмет. "Такого,-- говорит,-- нами женщинам понаделано,-- должна женщина нас крысами выморить".
Вот мысли у нас с тобой непохожи. Может, тебя не женщина родила, может, не на твоих глазах мать твоя родная в заботах красу и силу потеряла. А то не стал бы ты на женщинах вроде как навоз ворошить. Я же женщину всегда уважить рад, о матери своей вспоминая.
Федосьюшка, доня,