Высоченная каменная стена. Мы перемахнули, ни жилья, ни житья не видать. Кругом голый сад, обледенелый. Деревья голые да редкие, за ними не притаишься. Тут стреляют по нас. Тут видим: в земле как бы пещера. Мы туда, оттуда стрельба. Мы сучьев наломали, зажгли да в пещерку их. Кидаем, кидаем, никто не вышел, может, другой ход был, стрельбы же не стало.
Здесь на воде одни печальные случаи. Удочки не закинешь, а закинешь -- выловишь человечью требуху. Невод заведешь -- как бы кладбище целое не выволочь. А я с младенчества рыболов-охотник.
Раки здесь жирные, мертвыми кормятся. Я их брезгую.
Тут шли мы через мост, тут мост сорвало, тут нас в воду и Томку в воду. Все выплыли, а Томка не выплыл. Все дальше пошли-побежали, а я до ночи в кустах хоронился, всё ждал, не выявится ли пес мой на берегу. Нет, не выявился.
Этот до того цветы любил, как девушка. Заляжет на врага, встанет, в петельке цветок, в цепи лежа сорванный.
Мне цветок много лучше картинки или вещи какой. Я и дома цветы любил. Что же, цветок никому не враг, только и ты его не топчи копытом.
Нет таких мест, где бы врага не было. Он мед соси, я мозоли грызи. Да чтоб я такое простил -- ни в жизнь.
Пошли они,-- поблескивает чтой-то. Подняли колечко золотое. Махонький перстенечек. И до того к нему привык,-- на счастье носил, на шпагатике под рубахой. Да засмеяли -- продал.
Подходит ко мне собака, не дошла саженек сколько-то, кверху брюхом перекинулась и на спине к моим ногам подъелозила. Я ее покормил, последний кусок с ней поделил. Такой мне час подошел теплый.
Я в месячную ночь ох как затоскую, просто захочу войну кончить и с семьею жить. В простые же ночи сплю бодрый.