Неужели, не ободравшись догола, пролетарием не сделаешься? Неужели до последней бедности нужно дожить, чтоб понять, как и что?
Размотай-ка катушечку: был гол -- был человек; стал богач -- стал зверь лютый. Разве не так?
Выходит, что с детьми и внуками в нищете быть, а то не пролетарии? Я так не согласен.
Не пужайся, не шарахайся -- не мерин. Всё наше будет, все будем сильны и богаты -- и с детьми, и с внуками.
Я все часы сдал, когда из бандитов перешел. Я полюбил теперь в порядке власть ставить, жителей новой жизни учить.
Слушал я слова разные, не понимал. А с этой войной все понял. Слово-то чужое, да нашу боль кличет.
"Какой ты, -- кричит, -- коммунист, если ты снам веришь! И не смей ты, -- кричит, -- сны рассказывать!" А я ему на это: "Ты, товарищ, не очень командуй и не кричи. Мы все как бы равные теперь, в том только, -- говорю, -- неравные, что ты обучен, как и что, а я, может, еще из бандитов недавно. А снам я не верю, не баба; а что сны товарищам рассказываю, так так и буду, не хуже я людей. Я коммунист какой? Только что за общее дело кровь лью; вот кончим войну, обучишь меня всему, -- тогда и требуй".
Не все я пока понимаю, только вижу: все мы, как один, одного хотим. Вот верю, что надо, вот и мучуся-жду.
Первого спрашивает: коммунист? Так, говорит. Второго спрашивает об том же, и тот согласен, и третий такой же. Тут моя очередь, а я никакой коммунист; да чего-то, на тех поглядев, и я коммунистом себя сказал. И всё, как все, перенес.
А то еще какие-то дяди дурные за уголком тихесенько уговаривают нас большого гвалта не делать, образованье обещают. Над нами крыша в огне, а они нам самоварчики на стол.