Я свое кузнецовское дело страх люблю. Тяжелое, а другое занятие не так нравится. Никто кузнецовского ремесла на другое не сменяет. Думаю, в громе и красивом огне сила.
Дух до чего тяжелый, вздохнуть просто до груди не дает, как угар, аж гудит. А рабочие ходят как бы в ельнике, только что белые с желтизной.
У него жена к мастеру в экономки ушла. А у них мастер -- враг, первый хозяйский пес, с рабочего последние порточки рвет. Двойная ему боль.
Как подходит к поручику пожилой рабочий. Поручик за конвойного, конвойный за нагайку, нагайка по рабочему, рабочий в землю. А знал ли кто, с чем таким рабочий подошел? Может, за прикуркой.
У них сходка тайная -- полиции известно. У них бумажки под семью замками -- полиции известно. У них приезжий в мышином углу речи говорит -- и это известно. Забрано, погублено, что такое? Раз дверь отец невпопад распахнул -- да сынишке в лоб. Слово за слово -- сынишке восемь лет, людей за писальные перышки полиции продавал. А чем он винен, а кто ответит! Ответили уж...
У него сам-пять, мал мала меньше, а он, сукин сын, за что забастовку делает? Работать, видишь ли, ему лишний час неохота, восемь часов ему, и никаких...
Уж до того ты дурак, говорить с тобой не к чему. До десяти не сочтешь, а о забастовках судишь. Забастовку понять нужно, забастовка дело особенное, разве в семье тут сила? Мы-то разве теперь о семье много заботимся? Та ж война.
Фабричные -- те особые люди. Всё молчат, всё друг с дружкой; что душа, что шкура -- всё насквозь дубленое, с нашим братом, кроме как про палянички [120], ни о чем не разговаривают.
Разве наша бедность с фабричной в сравнение? У нас нет-нет да отколупнешь кусок. Летом ягода, гриб, рыба бывает. У них же -- хоть гайку соси, до того ничего нет, одни машины масло пьют.
Наша баба жила худо, фабричная того хуже. У ней муж в калечестве или на каторге, хозяйства никакого, а ни бабьей радости -- курицы одной. Вместо всей скотинки ребят кволых полон дом.