Я и теперь-то не очень грамотный, был же я с младенчества на ученье лютый. Пряники не надо, книжку давай. Но не пускал меня отец учиться, бил даже за книжки. А я и не заметил, как читать выучился. Мать же моя великая наша заступница была, царство ей небесное, вечный покой. И вот слышу я как-то, говорит она ночью отцу: "Чего ты Сергею (это мне) свет застишь, учиться не пускаешь?" А отец ей: "Пусть,-- говорит,-- любое ремесло выбирает, какое только ему по душе, всякому ремеслу я первый потатчик, наше это кровное дело. А читать по наукам -- это от своей крови отойти и на шею неграмотному сесть, вот так по теперешним всем делам выходит, и не перечь мне".
Я в сестрины дела не совался, я парень холостой, она первая на деревне красотка. И вот она поймай меня как-то за рукав, черным своим глазом на меня косится и говорит: "Братуха,-- говорит,-- а ведь меня Иван Петрович сватать хочет, уж и приданое спрашивал". Иван же этот Петрович первый наш богач был, кулак такой удачливый, магазин на слободке у него был. "А мне что,-- говорю,-- я твоим очам не любитель, а брат, только и всего".-- "А не обидно ли тебе, брат,-- спрашивает она,-- что у меня приданого кот да кошурка и мышь в печурке?" -- "Нет,-- отвечаю,-- не я их тебе добывал, не мне их и стыдиться".-- "А не хочешь ли ты, брат, этого самого Ивана Петровича кулаком между глаз нынче потчевать, когда он с наших посиделок пойдет? Очень он мою красу и гордость обидел". Это я захотел.
Лежит он наг, только на нем и осталось, что на груди икона да через лоб венчик. Одежду же всю его забрал кто-то. Ахнули мы, потом смотрим -- в головах у него записка положена. "Идем мы,-- написано,-- живые, по острому морозу совсем почти голые. Мертвому же одежда ни к чему. Простите, христа ради. Мы же ему еще в головах и денежку положили, как положено, -- на гроб да на саван". Денежка, точно, лежала.
Эй вы, реки.
Эй вы, горы,
Эй вы, чистые моря,
Мы прогнали добровольцев
В чужедальние края.
Безоружны,
Безобужны,