I.
Сева недоумевал, почему брат требовал выслать на станцию не шарабан, а коляску. Дорога была весенняя, еще не вполне установившаяся после обильных снегов, выпавших так неожиданно в марте. А коляска тяжела.
-- Видно, гостей из города везет на Пасху. Ну, что ж, коляску так коляску, -- весело решил он вместе с управляющим. -- Я и сам поеду встречать его.
Он уже начинал здесь скучать. И собственно, не потому, что давно не видел брата: просто -- дом представлялся ему теперь опустелым и печальным.
Не прошло и двух месяцев, как умерла Вера Николаевна, жена Вячеслава, с которой они были очень дружны. И не только дом, но как будто и весь хутор утратил после ее смерти свою кроткую, улыбающуюся душу. Дом теперь походил на ее рояль: все в нем было цело; но струны, звеневшие по вечерам, молчали, дни в доме чередовались, безжизненные, как клавиши: белые -- черные... черные -- белые.
Выкатили из сарая коляску, впрягли тройку лошадей; лошади поотвыкли за зиму от упряжи и неохотно становились в оглобли.
Кривой кучер Семен сел на козлы, и тройка, сначала плохо налаживаясь, неровно и недружно пошла знакомой дорогой.
Спешить было некуда. До станции верст пятнадцать всего, а выехали больше нем за два часа. Поезд приходит на закате.
Светило солнце. Степь дымилась легким душистым паром, и с неба, в котором стояли неподвижно облака, падали песни жаворонков. Золотились озими, и на душе у Севы было легко, как в облаках.
Местами на дорогах еще не просохли зажоры, лошади хлюпали по воде, обрызгивая морды и недовольно фыркая; колеса вязли и тяжелели от грязи. А то вдруг дорога шла почти окрепшая, посветлевшая от солнца, и жаль было, когда грязные колеса оставляли на ней грубый след и липкие черные комья.