-- Милая, милая, -- прошептал он, закрывая глаза от беззаветного восторга и тихой печали. На мгновение он забыл о небе, о земле и об аистах, -- но в ту же минуту почувствовал, что краснеет от осветившего его сознания: стало неожиданно ясно, что он любил жену своего брата не так, как родную, а в это чувство вливалось другое, о котором он сам не подозревал даже за час перед тем. Из земли, где тлел ее прах, она дала ему постичь смысл и особенность его любви к ней. Любовь раскрылась в теплых душистых испарениях, в венчиках безуханных, слабых, но не боящихся заревого холодка цветов, в сиянии неба, которое льется в самую кровь. И оттого ему хотелось поцеловать землю. Это откровение сначала испугало его самого. Не было ли оно греховным и оскорбительным для ее памяти?
Он оглянулся вокруг, спрашивая небо и землю и весну: так ли?
Все улыбалось ему в ответ весело и ясно, и на душе сразу стало легко, как в облаках.
Курлы... курлы... беседовали аисты, и их голоса мягко и печально журчали в степной тишине.
Теперь они уже не стояли так важно, как раньше, а плавно переступали с ноги на ногу, не нарушая круга, точно танцевали, и средний был дирижером.
-- Трогай, Семен, потихоньку -- я рядом пройдусь, -- обратился Сева к кучеру и сделал несколько легких движений вперед, разминая на ходу руки.
-- Посмотрю я на вас, паныч, -- совсем вы как тая птица. И совсем ну, как надо -- человек. Такой длинноногий стали. А всего год назад этакий кныш были.
Севе это признание его "как надо человеком" очень польстило. Он подергал себя за еле пробивающийся пушок на губе и солидно произнес:
-- Да, tempora mutantur.
Семен засмеялся.